Дуэль в Кабуле

Гус Михаил Семенович

— Макнил полагает, — прервал Стейнсгейта Кларк, — что нам надлежит поддержать Магомета Мирзу. Он говорил мне, что нетрудно парализовать влияние Симонича на этого слабовольного и слабоумного принца и совершенно овладеть им. Не так ли?

— А разве Макнил в Лондоне? — спросил Бернс.

— Он приехал почти в одно время с вами, — сказал Грант, — и занят теперь подготовкой книги, в которой намерен рассказать правду о русских интригах и успехах в Азии и об опасности, грозящей нам со стороны этой державы в Персии и Турции.

Бернс сказал:

— Слова мистера Стейнсгейта

совершенно справедливы: Герат — ахиллесова пята наших владений в Индии. Но именно поэтому наилучшим выходом было бы, чтобы город этот поступил под власть Дост Мухаммеда.

Кларк встал, показывая, что на этом беседу следует закончить. Ему не хотелось усугублять возникший между Бернсом и Стейнсгейтом спор, хотя он более склонялся на сторону Бернса. Но глава Ост-Индской компании не желал портить отношений с Пальмерстоном, который покровительствовал своему молодому помощнику.

Когда Бернс попрощался и вышел из кабинета, Грант заметил:

— Очень способный человек! Он далеко пойдет… Отчего бы не послать его теперь в Персию, окажем, секретарем посольства?

Стейнсгейт ничего не ответил, но скривил губы. Ему Бернс очень не понравился, и про себя он решил, что двери Форин-оффис будут наглухо закрыты для этого выскочки…

5

Недели через две после разговора у Кларка Бернс подписал предисловие к сданной в набор рукописи книги «Путешествие в Бухару. Рассказ о плавании по Инду от моря до Лахора с подарками Великобританского короля и отчет о путешествии из Индии в Кабул, Татарию и Персию в 1831, 1832 и 1833 годах». Рукопись предварительно прошла проверку Секретного комитета в Индиа-хауз.

Книга, опубликованная летом, в разгар великосветского лондонского сезона, имела необычайный успех. Ее читали с жадностью и знатные дамы, и члены парламента, и дипломаты, и ученые, и светские бездельники. За первым изданием вскоре последовало и второе, и Бернс получил баснословный по тому времени гонорар в размере восьмисот фунтов стерлингов. Книга была немедленно переведена на французский и немецкий языки.

Географические общества Лондона и Парижа избрали Александра Бернса, тридцатилетнего капитана индийской службы, в свои члены. В Англии он получил золотую медаль Географического общества, серебряную медаль от такого же парижского общества. Был без баллотировки принят в аристократический Атенеум-клуб.

Влиятельнейший журнал «Эдинбург Ревью» в хвалебной статье о книге Бернса писал: «Между Индом и Оксусом находится сцена глубочайших исторических событий; здесь находим следы Македонца и Монгола — полубога и демона, и лик природы сверкнет живейшим выражением в освещающих его лучах истории. Мы приветствуем с благодарностью и удовольствием лежащие перед нами тома, автор коих, хотя и не первым из европейцев пересек Гиндукуш от Кабула к Оксусу, но все же первый, кто дал нам обстоятельный отчет об этой совершенно неизвестной стране».

Столь же высоки были оценки книги и в других журналах и газетах.

В светских гостиных Лондона «Бухарский Бернс» стал знаменитостью. Он писал домой:

«Я наводнен визитами авторов,

издателей, обществ — и кого только среди них нет. Я приглашен на сегодняшний вечер в Географическое общество, но я отложил это на неделю, и я буду иметь вечер для себя… Все, все добры ко мне. Я — прекрасный дикий зверь. „Это путешественник“, „Это мистер Бернс“, „Это индус Бернс“ — и чего еще только я не слышу. Я убит почестями и любезностями, и это более мучительная смерть, чем голодовка у узбеков».

6

Владимир Иванович Даль, друг Пушкина, пользовавшийся уважением и доверием Перовского, полюбил Внткевича за ум, честность, силу характера. Дом Даля был едва ли не единственным русским домом в Оренбурге, где бывал Виткевич.

Однажды в тенистом саду Даля на уху, которой славился хозяин, собрались Виткевич, Никифоров, Карелин.

Далю бросилось в глаза, что Виткевич, всегда невозмутимый, за что и получил дружескую кличку «бритта», возбужден.

— Что с вами? — тихо спросил его Даль. Виткевич с необычной для него злостью сказал:

— Зависть гложет! Даль удивился:

— Зависть? К кому же?

И тут Виткевича прорвало:

— Вам, Владимир Иванович, герцогини присылали цветы? Нет, конечно! А ведь вы напечатали немало хорошего… Но вас не зовут наперебой в светские салоны и не толпятся вокруг вас, глядя вам прямо в рот, чтобы не прозевать ни одного вашего слова!

Виткевич говорил громко и резко, и жена Даля, хорошенькая, хрупкая немочка, забеспокоилась и, подойдя к мужу и Виткевичу, сказала:

— Дорогой Ян, будем лучше музицировать. Я разучила новый романс, Сергей Николаевич будет аккомпанировать.

Никифоров подошел к фортепьяно и раскрыл ноты. Но Виткевич отрицательно покачал головой, а Даль ласково взял жену за руку, привлек к себе и промолвил:

— Дадим выговориться нашему милому Яну… Так кого же обступили и не выпускают герцогини?

Виткевич рассмеялся и спокойно рассказал о Бернсе и о выпавшем на его долю успехе.

— Да разве у нас, — с горечью говорил он, — мыслимо что-нибудь похожее: чтобы человека так вознаградили вниманием общества за его труды! Вот Григорий Силыч Карелин, к слову скажем, сделал немало, а кто знает о нем, о его трудах? Его не избирают в ученые общества, не чествуют… Томаш Зан создал первоклассный музей, которым можно гордиться, а где статьи в газетах, где почет ему и благодарность?.. Нет, я завидую, решительно завидую и бешусь от чувства бессилия, беспомощности: почему так несправедлива жизнь и невозможно ее поправить!

Даль вздохнул. У Генса лежала под стеклом белая перчатка с руки, которую пожимал Николай, — все, что отпустила ветреница-слава неутомимому путешественнику, политику… Но сказать пасынку судьбы Виткевичу, что высочайшее благоволение в России есть высшая и конечная ступень признания заслуг, он не хотел, не мог…

7

Престарелый Фатхали-шах умер, и, как следовало ожидать, возгорелась борьба за престол Ирана. Законные права были у Магомета. Его поддерживала Россия, неожиданно за него высказалась и Англия.