Дуэль с собой
Шрифт:
Внутри домик напомнил Родику домоуправление, в котором много лет назад его и других провинившихся детей судили общественники на товарищеском суде. Здесь, как и там, были расшатанные и скрипучие полы, покрытые протертым линолеумом, покрашенные грязно-зеленой краской стены, завешанные информационными стендами и бумажными объявлениями, подслеповатые немытые окошечки с гнилыми, когда-то белыми рамами и незакрывающимися форточками, тусклое электрическое освещение и ряды облупившихся откидных кресел, обитых коричневым, местами рваным дерматином. Всю эту неприглядную картину довершали дикая
Ничто не внушало мысли о том, что это государственное учреждение, призванное вершить правосудие. Разве что сидящий у входа милиционер, да и тот, отстегнув галстук и сняв фуражку, с безразличным видом листал какой-то журнал.
Родик с трудом нашел информацию о заседаниях и с не меньшим трудом добился от милиционера ответа на вопрос, как туда пройти.
Зал был еще закрыт, и Родик устроился на одном из откидных кресел, стараясь совершать меньше движений, чтобы не вспотеть в жарком некондиционированном помещении.
До начала заседания оставалось около получаса, и Родик от нечего делать стал изучать свою повестку в суд. От этого занятия его отвлек скрип. Он инстинктивно поднял глаза и увидел знакомое лицо. На этот раз он не сомневался — перед ним стоял Сафаров.
— Салом, — приветствовал тот.
— Доброе утро, — отозвался Родик, испытывая некоторую неловкость и не зная, как себя вести.
— Извините. Если помните, мы виделись у сардора [71] , а до того — на вашей квартире? — присаживаясь рядом, спросил Сафаров.
71
Сардор — начальник (тадж.).
Родик промолчал.
— Я хотел еще тогда в Дангаре поговорить с вами, — продолжил он. — Но как-то не получилось, вокруг вас все время был народ. Я хотел извиниться за случившееся. Никто не хотел вас обидеть. Деньги мы вам вернем. Молодой, глупый… Не надо ему жизнь ломать… Он очень раскаивается.
— От меня, я думаю, мало что зависит. Как суд решит. Я ни на чем настаивать не буду, — заверил его Родик, подумав, что изменить ничего уже нельзя, а ссориться с уголовниками глупо.
— Рахмат… Мне говорили, что вы очень порядочный человек. Мы добро не забываем. Спасибо.
Родик снова промолчал. Несколько затянувшуюся паузу прервала миловидная молодая таджичка, пригласившая их в зал заседания суда, не менее удивительный, чем все здание. Залом служила относительно небольшая — около сорока квадратных метров — неухоженная комната. Никакой кафедры для судьи, «лобного места» для допроса свидетелей, клетки для обвиняемого и других атрибутов заседаний, показываемых в кинофильмах, не было. Вместо этого у дальней стены стояли обычные канцелярские столы, а перед ними — несколько рядов стульев.
Последующие действия не оставили у Родика никаких ярких впечатлений. Суд проходил безэмоционально, как будто его участники все заранее знали. Родик очень кратко, как его учил Абдужаллол, изложил ситуацию, а в конце высказал мысль о том, что обвиняемый, вероятно, осознал свой поступок, раскаялся и сажать в тюрьму его не следует. В
После перерыва, во время которого Родик оставался в зале суда из-за того, что там работал кондиционер, судья огласила приговор. Молодой человек получил два года условно, что, вероятно, его полностью устраивало. На этом все и закончилось.
Родик вышел на улицу. В машине его ожидал Сергей Викторович. Садясь на переднее сиденье, Родик увидел подошедшего Сафарова.
— Ака, еще раз спасибо, — прижав левую руку к сердцу, поблагодарил он. — Мы люди благодарные…
— Не надо… — перебил Родик. — Я это сделал больше для себя. Я понимаю ваши чувства, но воровство не могу оправдать, а тем более простить. Извините, но мы очень торопимся.
— Все в порядке? — спросил Сергей Викторович, трогаясь с места.
— В целом — да. Парню дали два года условно. Слава богу, эпопея закончилась. Для меня это очень важно. Надоело всех подозревать.
— Не только для вас. Мы тоже переживали.
— Естественно. Воровство — такая мерзость. Я третий раз в жизни с этим сталкиваюсь. Здесь хоть нашли вора, а в предыдущих двух случаях не получилось. До сих пор подозреваю некоторых людей, хотя и общаюсь с ними. Оставим это… Надо купить билеты на самолет. В Москве груда дел. Желательно завтра улететь.
— Что-то вы, Родион Иванович, на этот раз очень торопитесь, — заметил Сергей Викторович. — За билетами можно сейчас заехать, или позднее я без вас скатаю. Но стоит ли спешить? Восточная мудрость против этого. Да и у Оксы послезавтра день рождения. Она так вас ждала, расстроится. Вы в последнее время стали редко приезжать…
— Да-а-а. Поздравлять до дня рождения не положено. Я знаю. Подарок я ей хороший приготовил, но, конечно, он не заменит общения. Однако я с трудом в этот раз выбрался. В Москве много проблем, требующих моего личного участия. Не время отдыхать, да и отдых в Душанбе стал каким-то напряженным.
— Это так… Многие уезжают… Вот и вы все дела в Москву перевели.
Родик промолчал. Сергей Викторович своим безобидным замечанием опять вернул утренние мысли: «В Таджикистане я, что называется, пустил корни. Здесь образовалась совершенно новая для меня среда, породившая мое новое «я». Впрочем, скорее не новое, а второе. Раньше я был уверен, что у человека должно быть только одно «я». Многоликость ведь всегда осуждалась. Когда-то то ли на партийном собрании, то ли еще где-то на вопрос: «Кем вы были в таком-то году?» я услышал такой ответ: «Тем же, кем являюсь сейчас». Человек этот хотел сказать, что не важно, какую должность он занимал. Первично человеческое, а оно, как тогда казалось, у хорошего человека неизменно.