Дрейк

Мелан Вероника

Вечер был мягким. Золотился двор, утопал в розоватом свете. Играли в песочнице дети – орудовали совками, катали машины, наполняли и переворачивали кричаще-синие и зеленые пластиковые ведерки. Возмущенно кричали друг на друга, борясь за принесенные из дома инструменты и игрушки.

Белобрысый мальчик с вихрастыми волосами в красной курточке, что-то наставительно сказал тощей девочке в розовой шапке с помпоном, выбрался из песочницы, держа в руках совок, и направился к подъезду. Увидев меня, бесцельно сидящую на перилах, остановился.

Мне

почему-то всегда казалось, что дети не любят заговаривать с незнакомцами. Этот оказался исключением.

– Привет. Я Никита, – сказал он. – А ты?

На мальчике были джинсы и маленькие белые засыпанные песком кроссовки, наводящие на мысль о том, что матери приходится их менять каждые два-три месяца. Сын-то растет.

– А я Дина.

Вздернутый носик, вышитая на кармане машинка «МакКвина» из мультика «Тачки». Ясные голубые глаза.

Никита вытянул перед собой совок.

– Я умею копать и строить. А ты что умеешь?

– А я умею переносить с собой вещи, – автоматически ответила я и тут же поморщилась. Приклеилась же эта треклятая фраза за семь долгих дней, а теперь вылезла в ответе первой. Заставит ребенка подумать обо мне невесть что.

Но мальчик не удивился. Ветерок прошелся по его светлым волосам, топорща их на макушке.

– Конечно, – ответил он серьезно. – Переносить вещи – это нормально.

Его слова, сказанные вот так просто и наивно, будто эхом отдались в голове. В глубине что-то неслышно кликнуло. Я застыла, вцепившись одной рукой в холодную шершавую трубу.

– А это у тебя конфета? – спросил он без обиняков, указывая на торчащий из моих пальцев край фантика.

– Ага. Бери….

– Спасибо!

Никита взял протянутую конфету и пошел в подъезд. Непосредственный, общительный мальчик.

А я смотрела прямо перед собой, и в душе поднималась, как могучий гейзер, горячая волна.

Ну, конечно! Он прав! Это просто – ПРОСТО – переносить вещи. И это нормально, потому что так было всегда, потому что я всегда это умела. И не важно как, какие и где…. В одном ли мире или между разными.

Волна поднялась до макушки и вырвалась наружу потоком радости.

Как же я раньше не поняла – не нужно было усложнять задачу, следовало с самого начала сказать себе о простоте, с самого начала представить, что я всегда это умела, с рождения.

«Конечно. Это нормально переносить вещи».

Никита, Никита! Если бы ты сам знал, что сказал!

Это нормально. Это нормально. Это не суперспособность, это что-то обычное, как сходить в магазин. Ведь когда берешь с собой сумку, не боишься, что она пропадет на пороге. Просто знаешь, что так будет.

Потому что так было. Вот и именно, было всегда. И это новое, что я пыталась впихнуть в голову, существовало в ней уже задолго до этого.

Дети все еще копались в песочнице, пытаясь придать сыпучему песку подобие формы. Мелькали разноцветные спины, ходили по кругу ведерки.

А я сидела и смотрела прямо

перед собой, впервые за все это время ощущая внутри уверенность и покой. Покой в завтрашнем дне и в том, что все будет хорошо. Мир и я в это мгновение слились, сделались единым гармоничным целым. Это сквозь меня шел теплый ветерок, по моей ленте серой дороге шагали ноги, это я свысока смотрела на лежащие внизу города, это мои стволы стояли, кутаясь в ветки и пожелтевшие листики, это мой песок перебирала детвора. Сложная схема стала простой и понятной, вопросы нашли свои ответы, которые не существуют в словах. Они существуют в ощущениях «знаю – не знаю».

Дрейк был прав. Наверное, он всегда прав. Либо ты что-то знаешь, либо нет. Не существует точки опоры посередине. Шар катится от одного конца доски на другой, не замирая в центре. Это чувствовалось почти физически – как меняются в сознании сложные узоры, как перерисовываются на глубинном уровне сплетенные знаки, образовывая другие обозначения, превращаясь в новые возможности. Перерисовываются там, где требуется – в бетонной плите фундамента, основного хранилища базовых знаний и убеждений о себе и о мире.

Я на секунду прикрыла глаза. Вернулось позабытое за эти дни ощущение собственной силы, какой-то скрытой мощи.

«Господи, наконец-то…. Как все, оказывается, было просто».

Ноги сами понесли в подъезд.

Лязгнули за спиной двери лифта, сомкнувшись. В голове не было мыслей, только уверенность. Третий этаж. Четвертый. Пятый. На шестом я вышла.

Привычно щелкнул в полумраке дверной замок. Не снимая куртки, я прошла на кухню и достала из коробки чайный пакетик, запакованный в бумажный конверт. Почему пакетик – ни единой мысли. Вещь не важна, важен результат.

Вернулась в комнату, села на кровать и представила парк.

(Мать, наверное, будет ругаться, что я прямо в ботинках по коридору).

Приблизился шум деревьев и звук стекающей с чаши воды. По плечам, волосам, рукам застучали холодные капли – здесь, в Нордейле шел дождь.

Я сидела на мокрой лавочке. Горели фонари, втиснутые меж деревьев. Вокруг было темно – сказывалась разница во времени, скопившаяся во время прыжков, о которой упоминал Дрейк. Здесь закат кончился часа два назад.

Мелкие капли скапливались вместе и стекали по лбу и улыбающимся губам, приятно холодя кожу. Пальцы осторожно сжимали хрусткую бумагу чайного пакетика.

Я улыбнулась шире и разжала ладонь. С зеленого прямоугольника на меня смотрел застывший профиль принцессы «Нури».

Победно билась в голове одна-единственная мысль: «Успела. Я успела».

Лежать, смотреть в темный потолок и улыбаться – я могла бы заниматься этим всю ночь.

Великолепное чувство – эйфория бегуна, победившего соревнования, триумф ученого, заслужившего Нобелевскую премию, аплодисменты тысяч зрителей за феерично исполненную арию – никак не желало спадать.