Дрёма

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Любовь была!.. Изначально…

Одутловатый майор, поднял рыхлое лицо и с рыбьим интересом уставился на старлея, с чьих потрескавшихся губ слетела крамольная фраза. И слова и смысл фразы никак не хотели, в затуманенной голове майора, согласовываться с реальностью. Грубой, брутальной.

Слова эти прозвучали под зыбкими сводами ротной полевой палатки, в которой, судя по выцветшему виду, сиживали ещё прадеды. В центре топилась изрядно

помятая, повидавшая многое и многих, железная печурка, возле неё были составлены тёмно-зелёные ящики из-под снарядов. Ящики служили столом, а так же могли становиться скамейками, из всех неодушевлённых предметов они вели весьма подвижный образ жизни, осуществляя всевозможные вольные перестроения. На ящике-столе тускло коптилась керосиновая лампа. Она чадила, чёрные вихри клубились вверх, где смешивались с вечным сумраком, в любую погоду царивший в палатке.

Мрак был одушевлённый. Он ворочался, стонал, кряхтел, сопел и храпел, и, наверное, с великой тоски хлопал на ветру брезентом.

– Ты чего… это… того?.. – майор очнулся, с трудом пошевелился, словно искал точку опоры для массивного тела на узком ребристом ящике. Затем кивнул лысеющей головой, то ли икая, то ли соглашаясь с чем-то, и тем же сиплым апатичным голосом добавил себе под нос, – так, старлею больше не наливать. Он о бабах заговорил.

И майор, основательно пристроив подбородок на груди, снова погрузился в сомнамбулический сон, иногда прерываемый коротким всхрапыванием. Тогда он снова вздрагивал массивным телом, тянулся к стеклянной литровой банке на снарядном ящике. Банка была пуста. Майор начинал рассматривать её дно в тусклом свете керосинки, пытаясь свести густые брови у переносицы, зачем-то стряхивал над стаканом, досадно вздыхал и с крайним сожалением ставил обратно, хмуро поглядывая на дремавшего старлея:

– И выпить-то нечего… и не с кем. Вот жизня… Дожил.

Майор ещё несколько минут взглядом деревянного божка гипнотизировал чадящую керосинку и, вдруг, захрапел.

Старлею не спалось. Уснуть вместе со всеми, изрядно захмелевшим от «разбавлёнки», одетым бухнутся на кровать, и забыться, как делали его счастливые товарищи по оружию. Это их храп живописно оживлял сумрак палатки. Не спалось. Он подсел к печально потрескивающей буржуйке и терпеливо выслушивал нудный, бесконечно нудный рассказ майора Белошапко о превратностях службы начальника штаба полка. Майор бубнил, непременно требуя внимания, старлей кивал. Они были разными людьми и свели их вместе в армейской палатке война и случай.

Почему-то кажется, что для многих людей эти слова – синонимы.

* * *

Вот так, почти каждый вечер, когда не было боевых столкновений и тревожных сигналов, палатка проваливалась в глубокий сон. В сумрачное забытье. Но всегда этому предшествовала вакханалия:

– А не скинуть ли нам стресс, други мои! – Капитан Понаморёв, похожий на всех фронтовых капитанов, вяло расстегнул подбородочный ремешок и каска, описав дугу, улетела на угловую кровать. – Странный факт замечаю я: тяжёлая, лишняя, а к ней, чертовке, привыкаешь.

– Ты о Клаве – пышнотелом образе тыла?

– Если бы о ней. То привычка приятная для тела. И замечу – полезная для души. Я вот об этом предмете, – капитан Пономарёв

опустился на кровать и взял в руки каску, напоминая Гамлета с черепом бедного Йорика. – Помню, когда впервые надел её. А было это в училище, годков этак…, а не важно. У нас был полевой выход и всех заставили, не снимая, таскать автомат и каску. Приучали к трудностям жизни наши отцы-командиры, так сказать. Первый курс, попробуй не выполни. Сами понимаете. И таскали. Зато когда закончился полевой выход и нам разрешили, наконец, снять каски, вся рота ходила и дёргала головами из стороны в сторону, напоминая китайских болванчиков. Ну, знаете.

– А чего у вас головы-то дёргались?

Капитан Понаморёв с недоумевающим видом обернулся на голос:

– А, военная кафедра! Да, как тебе объяснить. Тебе всё равно не понять. А от того, товарищ военный студент, что ощущение было такое, будто чего-то в голове не хватает.

– Каски или мозгов, ха, – ехидно осклабился комбат третьего.

– А, так эту школу и я прошёл, – добавил молодой взводный с девичьими чертами, недавно прибывший в полк, – чуть позже, уже здесь. Как увидел разбросанные мозги на снегу, с тех пор и не расстаюсь. Пригодится.

– Что каска?

– Мозги.

– А почему все молчат? Поступило предложение!

– Пономарёв, ты будто первый день в армии что ли. – Вяло ответил усталый голос из глубины палатки. – Поступило – наливай.

Все офицеры, находящиеся в палатке, оживлённо сгрудились у печурки. Любители карт, выпив со всеми и плотно закусив, отсели в сторонку. «К ломберному столику».

Разговор странным образом вернулся к каске:

– Да что б тебя!

– Что на шило сел, майор?

– Хуже – на каску.

– Ты её не ругай, родимую. Она, конечно, вещь неудобная, но привыкаешь быстренько – жизнь заставляет. Меня вот от снайперской пули спасла. Я теперь без неё и в уборную ни шагу.

– Иоанн, а ты чего нас всех оставил?

Захмелевший, весь красный от короткого ёжика волос до грязно-белого подворотничка, капитан Понаморёв повернулся в сторону лежащего на койке старлея:

– Мы тут каску обсуждаем. Обществу хотелось бы знать и ваше, так сказать, особое мнение. Оно ведь у вас всегда особое?

И капитан Пономарёв хитро подмигнул собутыльникам.

Старлей молчал, делая вид, что дремлет.

– Нет, вы посмотрите. Наш славный Иоанн, брезгует нашим обществом, так получается, что ли? Ио-анн!

Старлей, не открывая воспалённых век, впервые за весь вечер заговорил:

– Ох, Пономорёв, и вечером ты мне не даёшь покоя.

– Покой нам только снится! Итак, обчество в ожидании ваших перлов, – Пономарёв, хитро щурясь и смешно морща лоб, оглядел сидящих гурьбой офицеров.

Ответом ему были одобрительные усмешки.

– Да, Иоанн, просвети нас тёмных.

Старлей привстал на локте:

– Привычка, говорите? Не мучьте голову высокими вопросами – вы же, всё равно, не собираетесь отвечать на них. Никто из вас не собирается карабкаться в гору, сдирая руки в кровь, ради каких-то там вопросов: быть или не быть? Верно?

– А вдруг зададимся вопросами мироздания? Просветлеем. Не всё же вам, шекспирам…

– Тогда не поклоняйтесь каске. Не делайте святынь из скорби. Не служите войне.