Драйверы
Шрифт:
— Любишь ты, Витька, начальником быть.
— Нет, Боря, дело не в этом. Я тебе потом все расскажу: есть мелкие нюансы. А ты что торопишься, как голый в баню? Что за нужда?
— То и тороплюсь. Попал я, Витка, — Боб тяжело вздохнул. Умеет он это — вздыхать глубоко и задумчиво. Как корова.
— Ну, понял я, понял. Кинули тебя, не заплатили за интеллектуальный трехдневный труд.
— Да нет, конопатка сруба — это ерунда. Он мне и всего-то полста бакинских должен. Был…
— Ты его убил разве?
— Говорю же — по шее чуть не стукнул. Повздорили, в общем. Да черт с ним, с этим
— Что значит — попал? «Попал» бывают разные… Наехал кто-нибудь типа «джипа»? Или как у меня в тот раз? — под «тем разом» я имел в виду мою кассетную опупею.
— Ну… Я сейчас… как бы это помягче сказать — не при деньгах, что ли?
— Э-э… Удивил. Попал он… не при деньгах… А я вот жру с золотых тарелок серебряными вилками, после чего хезаю в платиновый унитаз. И вот что интересно, доктор, — поем черной икры и хожу исключительно черной икрой, поем красной…
— Да ладно тебе прикалываться! Сижу, Вить, без копейки, без ломаного гроша в кармане. Да еще и с халтурой этой пролетел. Даже на папиросы денег нет. Верка уже все уши мне отгрызла, скоро нос отвинтит. В общем, шел, споткнулся, упал… Депрессия у меня. Понимаешь?
Как не понять… «На кухне тараканы, оставив хлеб, задумались слегка. В буфете тихо дребезжат стаканы, и сырость каплями свисает с потолка…» Это я понимал очень хорошо. Финансовая пропасть — самая глубокая, в нее можно падать всю жизнь. Я и сам сейчас в нее летел без парашюта. Но депрессия — это что-то новенькое. За сорок с лишним лет нашего знакомства такого я от Борьки, кажется, еще не слышал. Надо же — депрессия!
— Что, совсем худо?
— Хуже не бывает, практически — нуль рублей, нуль копеек. Все счета во всех швейцарских банках отморожены.
— Ну, позвонил бы. Я хоть и не банкир, но полтинник-то мы с Лидуськой наскрести всегда сможем. На крайний случай — у кого-нибудь еще перехватим. До получки.
— Смешно — до получки… Хорошее все же время было: аванс — получка, аванс — получка, — ностальгически вздохнул Боб. — Два раза в месяц — праздник… Фигли мне твой полтинник, Витька?! Мне этих полтинников, знаешь, сколько надо?
— Догадываюсь.
— Вот и я — о том же. Да и неудобно как-то. Я ведь, Витюха, того… И гараж твой, и машину… Ты не ори на меня только!
— Продал, что ли? Так это — твое теперь, законное. Как говорится, дело хозяйское. Мог и взорвать, а всего-навсего продал. Погоди, погоди… Там же «капусты» — мешок можно было срубить. Вагон и маленькую тележку. Ты куда, собака, деньги дел?! А ну, рассказывай…
— Я же говорю — депрессия. Если бы продал… Вернее, продал, но…
— Не жуй сопли! Заложил, что ли?
— Ничего ты не понимаешь. Еще хуже, Витя… — он снова тяжко вздохнул.
Я все понял — просадил, гад! Наверняка в карты проиграл. Он же зарок Верке своей давал — до карт не дотрагиваться! Интересно… Раскодировался на колоду или зарок снял? Совсем больной! Хуже алкоголика…
— Ну, не на игровых же автоматах — и гараж, и «тачечку»? Ну, д-у-у-р-р-а-а-к-астрономический! В голове не укладывается! Убить гада мало…
Глава десятая
Оружейный бизнес был, есть и, наверное, долго еще будет одним
По крайней мере так утверждал майор Нуррулин — зампотех отдельного 496-го батальона специального назначения, в котором я служил в семьдесят втором и семьдесят третьем. Еще при маршале Гречко.
Не сильно выросла она и в последующие годы. Зато реальная, то есть рыночная, цена Калашникова ниже тысячи долларов на внутреннем рынке ни разу не опускалась. На внешнем рынке, конечно, дешевле: превосходные российские «калаши», любимцы всех борцов за независимость — около четырехсот баксов. Не очень много, но все дело в себестоимости. Так, один из директоров Ижевского оружейного завода, производящего эти классные машинки, как-то по случаю на всю страну по радио признался, что себестоимость в производстве одного «изделия» не превышает пятидесяти долларов. Ну, пусть приврал этот директор, чтобы налоговой инспекции мозги запудрить, пусть будет еще дороже — семьдесят. Все равно, рыночная стоимость не менее чем в пять раз выше себестоимости. А это пятьсот процентов прибыли. Пятьсот!
Что-то, помнится, товарищ Маркс по поводу проклятой буржуазии говорил, насчет того, на какие подлости и гнусности готова пойти она, буржуазия, из-за каких-то жалких двухсот-трехсот процентов.
Реальная, не марксовская жизнь, которая всегда оказывалась сложнее любой схемы, в чем-то опровергла бородатого философа, а в чем-то и подтвердила… Во всяком случае, с процентами прибыли он точно угадал. За пятьсот процентов молодые, не по возрасту — по стажу, российские буржуины глотки рвут всем подряд, кто хоть на йоту, на ангстрем, приблизится к их любимому оружейному бизнесу!
Круг их тесен и сплочен — все оттуда, из номенклатуры партии, армии, КГБ… У них свои правила игры, свои правила жизни. Чужакам там нет места.
Для сохранения внешних приличий они создают некие официальные конторы типа «Росвооружения», наверное, даже платят в казну какие-то налоги. Бывает, и интервью журналистам дают… Не всем подряд, конечно, а лишь тем, у кого здоровье не сильно подорвано… пластидом.
Но это — то, что на виду, а за кулисами — ой-ой-ой! Мрак. В швейцарских банках, наверное, скоро сейфов не хватит для складирования миллиардов долларов, полученных нашими торговцами за самое-самое…
Бизнес на торговле оружием процветает и в других странах, разумеется. Куда же без этого? Но, почти всегда, легальный. С уплатой налогов в казну по полной программе. За нелегальную торговлю оружием там, в других странах, такие срока огромные шьют!.. Не приведи, Господи. От пожизненных и выше. А наши «бизнесмены» — все под себя гребут, и ни с государством, ни даже с производителями, которые этот специфический товар куют, делиться не очень-то хотят. Все — в свои карманы бездонные.
Никакие иностранные шпионы и диверсанты столько вреда не принесли России, сколько эти жадноватые ребята. И тащат, тащат, тащат… Хватают, хапают, как будто в гробу карманы есть!