Драмокл (сборник)

Шекли Роберт

Парети передернуло.

– Там он помер?

Болл снова молча развел руками:

– Мы не знаем. Может быть, он лежит там в норе, неподвижный, высиживает партеногенетические яйца невообразимого нового вида. Или перешел в предел всех скелетных форм – в мертвый, неразрушимый камень.

Парети сжал безволосые руки и по-детски вздрогнул.

– Го-осподи, – прошептал он, – ничего себе перспективочка. Только об этом всю жизнь и мечтал.

– Ваш конкретный случай может оказаться приятным, – осмелился вставить Болл.

Парети глянул на него с неприкрытой злобой:

– Ну

ты, непрошибаемый ублюдок! Сидишь тут под водой и хохочешь до колик, пока говно жрет какого-нибудь парня, которого ты в жизни не видел. Как ты развлекаешься, интересно – тараканов жаришь и их вопли слушаешь?

– Не вините меня, мистер Парети, – монотонно проговорил врач. – Вы выбрали себе работу, не я. Вам сообщили о риске…

– Мне сказали, что подхватить говенную заразу почти невозможно; все это было в контракте мелкими буквами, – встрял Парети.

– …Но вам сообщили о риске, – настаивал Болл. – И вы получали премиальные за риск. Вы не жаловались ни разу за те три года, что деньги рекой лились на ваш счет, так не нойте теперь. Это просто непристойно. Зарабатывали вы примерно в восемь раз больше, чем я. На эти деньги вы можете неплохо утешиться.

– Да, премиальные я получал, – рыкнул Парети, – а теперь я их отрабатываю! Компания…

– Компания, – подбирая слова, произнес Болл, – ни за что не отвечает. Следовало читать то, что в контракте стоит маленькими буковками. Но вы правы: вы действительно отрабатываете свои премиальные. По сути дела, вам платили, чтобы вы подверглись риску заразиться редкой болезнью. Вы играли на деньги Компании в азартную игру – подхватите Эштона или нет? Играли и, к сожалению, кажется, проиграли.

– Я не вашего сочувствия ищу, – ядовито заметил Парети, – которого, кстати, и нет. Я ищу профессионального совета, за который вам платят – по-моему, переплачивают. Я хочу знать, что мне делать… и чего ожидать.

Болл пожал плечами:

– Ожидать неожиданного, конечно. Вы ведь только шестой случай. Четкой закономерности до сих пор не установлено. Болезнь эта так же многолика, как и ее возбудитель… говно. Единственное, что есть общего… и я не уверен, что это можно назвать общим…

– Кончай вокруг да около ходить, твою мать! Колись!

Болл поджал губы. Он явно собирался довести Парети до точки кипения.

– Общий элемент таков: происходит радикальное изменение взаимоотношений между жертвой и внешним миром. Трансформации могут быть органическими, вроде роста наружных органов и функциональных жабр, или неорганическими, наподобие левитации.

– А что с номером четвертым? Он же вроде здоров и с ним все в порядке?

– Не совсем в порядке. – Врач нахмурился. – Его отношение к грибам я назвал бы извращенной любовью. Можно добавить, взаимной. Некоторые исследователи полагают, что он сам стал разумным грибом.

Парети начал грызть ногти. В глазах его вспыхнуло безумие.

– Ну неужели нет никакого средства, ну хоть чего-нибудь?!

Болл воззрился на Парети с плохо скрываемым отвращением:

– Слезы и сопли вам точно не помогут. Да, наверное, и ничто не поможет. Сколько я понимаю, номер пятый

пытался сдерживать развитие болезни силой воли, концентрацией… и всей прочей шарлатанщиной.

– Помогло?

– Ненадолго – возможно. Не могу быть уверенным. В любом случае это всего лишь догадка – болезнь все равно его сожрала.

– Но это возможно?

Болл фыркнул:

– Да, мистер Парети, возможно.

Он покачал головой, будто поверить не мог, что слышит такое.

– Помните, что ни один из случаев не похож на предыдущий. Не знаю, каких радостей вам стоит ожидать, но что бы это ни было… это определенно будет необычно.

Парети встал:

– Я с ним буду драться. Оно не сожрет меня, как остальных.

На лице Болла отразилось омерзение.

– Сомневаюсь, Парети. Я не встречался с остальными, но, сколько я могу судить по записям, духом они были куда сильнее вас.

– Почему? Потому что я потрясен?

– Нет, потому что вы слизняк.

– Ты тоже не больно похож на сострадательную мамочку!

– Я не собираюсь изображать скорбь оттого, что вы подхватили Эштона. Вы делали ставку – и продулись. Кончайте ныть.

– Вы это уже говорили, доктор Болл.

– И повторю!

– Это все?

– С моей стороны все, это точно, – фальшиво пропел Болл. – А вот для вас – далеко не все.

– Вы уверены, что не хотите мне больше ничего сказать?

Болл кивнул с неудержимой ухмылкой медицинского зомби. Он даже не успел убрать усмешку, когда Парети быстро шагнул к нему и врезал кулаком ему под ложечку – чуть пониже сердца. Глаза Болла выступили из орбит почти как говно, а лицо сменило три оттенка серого, прежде чем сравняться цветом с лабораторным халатом. Парети поддержал его левой рукой под подбородок, а правой нанес короткий прямой удар в нос.

Болл замахал руками и упал спиной на стеклянный шкафчик с инструментами. Стекло с треском лопнуло, и Болл соскользнул на пол, все еще в сознании, воющий от боли. Он пялился на Парети, пока тот разворачивался к дверям. Сборщик обернулся через плечо, и лицо его в первый раз с той минуты, как он вошел в лазарет, осветила улыбка.

– Херовые у вас манерочки, док, – сказал он и только тогда вышел.

Согласно закону ему давался час, чтобы покинуть «Техас-Тауэр». Он получил последний чек – зарплату за последнюю девятимесячную смену. К зарплате полагалось приличное выходное пособие. Хотя все знали, что болезнь Эштона не заразна, но, когда направлявшийся к выходному шлюзу Парети проходил мимо Пегги Флинн, она грустно глянула на него и попрощалась, однако поцеловать себя не позволила. Вид у нее был застенчивый.

«Шлюха», – пробормотал Парети себе под нос. Но она услышала.

За ним прислали челнок Компании. Большой, пятнадцатиместный, с двумя стюардессами, с баром, кинозалом и портативным бильярдом. Прежде чем Парети взошел на борт, в шлюзе с ним переговорил суперинтендант проекта.

– Ты, конечно, не «тифозная Мэри», передать болезнь никому не можешь. Эштон просто неприятен и непредсказуем – так мне, во всяком случае, говорили. Технически карантина нет – можешь отправляться, куда душа пожелает. Но практически – думаю, ты понимаешь, что в над-городах тебе не обрадуются. Впрочем, ты немногого лишишься… все дела под землей делаются.