Драгоценность
Шрифт:
– Я в этом уверена.
– О, я обожаю хорошее соревнование. Она должна сейчас же выступить, ты согласен, дорогой?
Курфюрст постукивает пальцем по бокалу с вином.
– В чем ее талант, Пёрл? – спрашивает он.
Что-то загорается в глазах герцогини.
– Она играет на виолончели, Ваша милость.
Курфюрст кивает.
– Приведите ее на сцену, – велит он своим лакеям. Я чувствую железную хватку на моей руке.
– Не разочаруй меня, – цедит сквозь зубы герцогиня и, словно спохватившись, добавляет: – Пожалуйста.
Меня ведут к оркестру, и я чувствую напряжение толпы,
Музыкант с седыми усами неохотно передает мне свою виолончель. Мои пальцы смыкаются вокруг полированного деревянного грифа, и я протягиваю свободную руку за смычком.
Собравшись с духом, я поворачиваюсь лицом к зрителям. Курфюрст с Курфюрстиной покинули свой подиум и теперь стоят у подножия лестницы, шагах в десяти от меня. Я вижу герцогиню за спиной Курфюрста, рядом с ней герцог, Карнелиан и Эш. А за ними – море лиц, и все обращены ко мне, их глаза неотрывно следят за каждым моим движением. Смычок дрожит в моей руке. Никогда еще я не играла перед такой аудиторией. Мои воображаемые слушатели в концертном зале герцогини всегда были доброжелательными и отзывчивыми. Я осторожно присаживаюсь на краешек стула, расправляю юбки так, чтобы виолончель уютно устроилась между коленями. Когда ее гриф ложится на мое плечо, волнение слегка отпускает меня. С виолончелью в руках становится спокойнее.
– Есть ли у вас какие-либо музыкальные предпочтения, Ваша милость? – спрашивает герцогиня, хотя и непонятно, к кому она обращается – к Курфюрсту или Курфюрстине.
Отвечает, тем не менее, Курфюрстина.
– Мне бы очень хотелось послушать то, что больше всего нравится ей самой.
По толпе проносится шепот, некоторые женщины ухмыляются, но я не понимаю, в чем смысл этого недовольства, да меня это и не особенно заботит. Я должна показать себя с лучшей стороны. Приходится подумать.
Что мне нравится больше всего…
В одно мгновение сцена передо мной преображается, потому что я точно знаю, что хочу сыграть, и страха больше нет.
Прелюдия соль мажор. Первая пьеса, которую я разучила. Я уверена, что герцогиня предпочла бы более современную и сложную вещь, чтобы произвести впечатление или даже фурор. Но эта прелюдия напоминает мне о Рейвен, Лили и всех девочках, которые приехали вместе со мной на поезде. Она напоминает мне столовую в Южных Воротах, мою крохотную спальню и торт с именем Хэзел, напоминает о тех временах, когда смех был искренним, напоминает о дружбе и доверии.
Я провожу смычком по струнам и начинаю играть. Ноты наплывают друг на друга, льются водопадом звуков, и я мысленно покидаю этот бальный зал и переношусь в простенький музыкальный класс, где пахнет полированным деревом и где передо мной только лица девочек, которым хочется слушать, как я играю. И не потому, что я одаренная, не потому, что мой музыкальный талант делает меня особенной, а просто потому, что я играю с любовью. Воспоминания согревают меня изнутри, как пламя свечи; и смычок порхает по струнам, ноты поднимаются все выше, и я чувствую себя свободной, по-настоящему свободной, потому что никто не может тронуть меня здесь, на этой сцене, никто не может причинить мне
В зале тишина.
Я поднимаю голову и встречаюсь с серо-зелеными глазами, в которых теперь пылает огонь. Впервые Эш не отводит глаз, так же как и я. Его взгляд пронзительный и обжигающий, и я снова чувствую себя живой. Он смотрит не на суррогата – он смотрит на меня.
И тут Курфюрст начинает хлопать. Его аплодисменты подхватывают в толпе, и вскоре они перерастают в оглушительные овации, но я как будто уже не с ними; звуки глохнут для меня, потому что я замечаю в толпе проблеск золота и теперь вижу только одно лицо, которое смогло заставить меня отвести взгляд от Эша.
Рейвен.
Она выделяется среди моря лиц, ее скованные золотой цепочкой руки прижаты к груди, и Рейвен выглядит счастливой, по-настоящему счастливой. Наши глаза встречаются, и я скрещиваю два пальца правой руки и прижимаю их к сердцу. Это символ взаимоуважения между суррогатами и моя клятва: что бы ни случилось, я никогда ее не забуду.
18
Ближе к ночи веселье на балу в самом разгаре.
Шампанское льется рекой, танцы становятся все более зажигательными, а смех и болтовня – оглушительными.
Герцогиня получает много поздравлений после моего выступления, что само по себе нелепо, поскольку она ничего не делала. Каждый раз, когда я вижу Рейвен, подруга как будто приклеена к графине дома Камня и стоит с поникшей головой, прижимая к груди скованные браслетами руки.
От духоты в зале, да еще после шампанского, у меня кружится голова. Герцогиня танцует с герцогом. Карнелиан и Эша нигде не видно, а Люсьен беседует с лакеями. Гарнет с приятелями хохочут, разглядывая девушек. Мне нужно на воздух. Отыскав дверь, я незаметно выскальзываю в сад.
Вечерняя прохлада остужает кожу, и я вдыхаю глубоко-глубоко, как только позволяет мой дурацкий корсет. Отираю вспотевший лоб. Так приятно побыть в одиночестве хотя бы минутку.
Я в маленьком саду с фонтаном. Две фигуры сидят на скамейке в дальнем углу, сливаясь в объятиях. Справа от меня возвышается живая изгородь, и я скрываюсь за ней, подальше от парочки и шумного бала.
Лунный свет отражается в небольшом пруду, на берегу которого стоит беседка. Здесь так спокойно, так мирно. Я осторожно приседаю у воды, стараясь не замочить подол платья, и кончиком пальца прикасаюсь к стеклянной глади. Лунная дорожка расползается, лениво собирается в круг, и снова все замирает.
– Привет, – доносится до меня голос.
Я едва не грохаюсь в пруд. Вскакивая на ноги, вижу его, Эша, в полумраке беседки. Он уже без смокинга, рукава его рубашки закатаны.
– Привет, – еле слышно выдыхаю я.
Какое-то время мы просто смотрим друг на друга.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.
– Я… я не знаю. Мне стало жарко. И там очень шумно.
– Да, пожалуй. – Он опускает глаза. – Тебе нельзя здесь находиться.
– Наверное, нельзя.
Но он не прогоняет меня. И сам не уходит.