Дождь идет
Шрифт:
– Он себя хорошо ведет, тетя?
Это говорилось, чтобы доставить удовольствие тете, но мне это удовольствия не доставило. Правда, я все прощал матушке с тех пор, как узнал, что она осталась искалечена...
Тепло и покой меня совсем разморили, а от только что сделанного открытия меня бросило в жар, щеки и уши стали пунцовыми. Я не смел поднять глаза и машинально переставил столик с подклеенной ножкой из игрушечного набора.
Матушкины удары о стенку вызвали у меня в памяти отдаленное воспоминание...
Ведь некогда все эти дома составляли одно целое. Комнаты между собою сообщались. Лишь потом, когда стали сдавать помещение под лавки, двери заложили.
Воспоминание было давнишнее. Мне было, вероятно, года три, может, чуть побольше. В то время конторка, которая находилась теперь в лавке возле лестницы, стояла наверху. И, вернувшись домой, отец поднимался сюда подсчитывать выручку.
У него были два сильно потертых кожаных кошелька - большой и маленький. В большой он прятал серебряные монеты, а в маленький золотые.
Я и сейчас вижу, как он пересчитывает деньги, раскладывая монеты столбиками, и затем запирает их в ящик комода у себя в спальне.
В тот день матушка зачем-то его позвала. Я так хорошо запомнил все еще и потому, что родители часто пересказывали мне этот случай, когда я проказничал, говоря:
"Видишь, каким ты всегда был озорником!"
Что я натворил? Я вздумал играть в копилку! Брал золотые монетки и, поднявшись на цыпочки, засовывал по одной в замочную скважину.
Когда отец, вернувшись, стал меня расспрашивать, я без смущения ответил:
"Они тут, в копилке..."
Матушка разрыдалась. Я и сейчас еще слышу:
"Придется идти к домовладельцу..."
"Что ты! Такой человек, как мосье Реноре!.. Для него это достаточный повод, чтобы попросить нас съехать..."
В соседней комнате тогда уже жила мадемуазель Фольен. Но я не знал одного, что за нашей заложенной дверью была другая, тоже заложенная, а между ними, во всю толщину стены, свободное пространство.
Отец вызвал слесаря. Я сам видел широкий и глубокий, как шкаф, проем. Все монеты нашлись.
– Чего ты улыбаешься?
– Ни от чего, просто так, тетя...
Она обернулась, заметив мой неестественно пристальный взгляд: я не мог оторвать глаз от заложенной двери, вдруг открывшей мне загадку.
– Все ты что-то скрываешь, а я прямо тебе скажу: терпеть не могу, когда скрытничают...
Мне было все равно. Матушка утверждала, что в таких двух комнатках, как наши, никого не спрячешь. А я теперь знал, что она ошибается.
Кому придет в голову искать между двумя дверьми и просить ключ у мосье Реноре?
Я
Я знал! Знал! Один только я знал! Знал, где прячется отец Альбера! И знал, что его ни за что не найдут!
– Ты куда?
– Никуда...
Я решил перехватить мадам Рамбюр на улице. Мне казалось, что я обязан успокоить ее, шепнув ей быстро, проходя мимо:
– Я знаю!.. Но вы не бойтесь!..
И я это сделал бы. Может, не выговорил все слова достаточно отчетливо, но я это сделал бы, пробегая мимо, до такой степени я был возбужден. Меня с головы до ног била дрожь. Я не надел берета, и волосы мокли под дождем.
"Как раз она сейчас ходит за покупками..."
Меня окликнули:
– А ну-ка подойди, с-нок!..
Толстая торговка рыбой! Она совала мне в руку горсть мокрых холодных улиток.
– Скажешь матери, что рыба у меня еще посвежее той, которую она покупает... Да она больно у тебя гордая!
Почему матушка в представлении Титаны была гордой, мне неизвестно. Я посмотрел на окно. Улитки посыпались на землю... Из нашего окна за мной наблюдала тетя Валери, ее расплывшееся лицо напоминало медузу.
Мой порыв иссяк. Я остановился посреди площади, не зная, идти ли дальше или возвращаться, как вдруг услышал тяжелый и мерный топот ног.
Отряд из десяти полицейских, печатая шаг, заворачивал с улицы Сен-Ион, а комиссар полиции в штатском шел по противоположному тротуару. Они остановились посреди площади в каких-нибудь пяти метрах от меня.
– Смирно!
У тротуара стоял автомобиль. Комиссар полиции подошел и отворил дверцу. Из машины вышел уже знакомый мне господин с моноклем.
– Все готово?
– Все готово, господин заместитель... Еще десять моих людей стоят в переулке позади дома...
Матушка возвращалась, согнувшись под тяжестью большого свертка, который несла под мышкой. Я бросился к ней. Уцепился за сверток.
– Они его схватят...
– Кого?
– Отца Альбера!
Тут она заметила скопление полицейских и шепнула:
– Идем скорее домой...
Она даже не подумала спросить меня, что я делаю на улице. Положила мокрый от дождя сверток на прилавок.
– Спасибо, мадемуазель Фольен... Покупательница еще не приходила?.. Ступай наверх, Жером... Я сейчас подымусь...
Я слышал, как она вполголоса что-то говорила мадемуазель Фольен, а в комнате меня встретила широченной улыбкой тетя Валери:
– Надеюсь, уж на этот раз они его поймают! Что вдруг на меня нашло? Я пригрозил:
– Если ты скажешь...
– Кровь громко стучала у меня в висках, и, так как отступать было поздно, я пошел напролом: - Если ты скажешь, я тебя убью!
VII