Дождь идет
Шрифт:
Альбер не выходил у меня из головы. Мне незачем было вставать с места, я и так издали видел на объявлении фотографию беглеца.
Может, Альбер болен? Может, у него жар? Неужели он способен сидеть целый день в своем креслице и ни разу даже не посмотреть, что делается на воле?
– Скажи, мама, почему она решила отдать нам свой дом?
– Чтобы остаться с нами... Она боится жить одна...
Я прикончил все полученные утром конфеты и шоколадки. Объелся сластей до тошноты, щеки у меня горели. Я представлял себе наш большой фургон на дороге
Пойдет ли мадам Рамбюр еще раз за покупками в грязную лавчонку старухи Тати? Перед их домом по-прежнему дежурил агент в штатском, но только другой. После обеда я увидел на площади домовладельца, мосье Реноре, делавшего свой обычный обход. Он подошел к шпику, и тот, здороваясь с ним, снял шляпу.
Я будто все чего-то ждал, взволнованный и счастливый. Я играл, но без всякого воодушевления; матушка, видно, это заметила и подошла ко мне.
– Не надо больше об этом думать, Жером... Это все тетя Валери со своими газетами навела тебя на такие мысли... Если б сын мадам Рамбюр прятался у нее в доме, полиция бы его нашла... Говорят, сегодня утром там опять делали обыск и бедную мадам Рамбюр два часа допрашивали в здании суда.
Я не ответил. Слишком много мыслей и картин теснилось у меня в голове. Я представлял себе здание суда с длинным рядом ступеней, перерезанных вдоль чугунными перилами...
– Ее посадили в тюрьму?
– Да нет же! Видишь, ты какой... Не думай больше об этом, и все!.. Играй со своими зверями... Постой! Я сейчас засвечу тебе газ... Хочешь, зажгу керосиновую печь?
– Нет! Она для тети Валери...
В голосе у меня невольно прозвучал укор. Разве до приезда тети Валери я не довольствовался теплом, идущим от печной трубы?
– Пойми, Жером, где в таких вот двух комнатках спрятаться взрослому мужчине... Будь умником... Мне надо в лавку.
В тот вечер я еще ни о чем не догадывался, но именно в тот вечер запала мне в голову мысль: "В таких вот комнатках... Взрослый мужчина... спрятаться..."
Я услышал цоканье копыт. Ради тети Валери отец не проехал прямо за дом в ремесленный двор, а остановил фургон на площади. Я кинулся вниз по лестнице. Мы с матушкой одновременно очутились на мокром приступке, и, не знаю почему, я ухватился за ее руку.
Было совсем темно. Уже зажгли фонари. Уступивший свое место тете Урбен сидел внутри с товаром.
Отец сошел первым.
– Осторожно...
– посоветовал он.
– Подайте мне обе руки...
Козлы были очень высокие, с тремя, расположенными друг над другом подножками, и мы с матушкой увидели, как черная туша тети Валери накренилась.
И тут матушка взглянула на меня. Я поймал скользнувшую по ее губам усмешку, почувствовал, как рука ее дрогнула. Она припомнила то, что я говорил ей утром, и мысленно представляла себе, как тетя Валери оступается, шмякается о тротуар и остается лежать бесформенной и безжизненной грудой...
Ничего такого не случилось, но я все же был рад, что
– Хорошо съездили?
– Ужасно!.. С проклятого брезента мне все время текла за шиворот вода... Так тебе и надо!
– Ну, а насчет адвоката... Если и этот начнет крутить... Спроси-ка своего мужа, что я ему выложила...
Либо Трике вернут мне дом, либо... Лучше истрачу на это последний сантим и подохну в больнице для бедных... Сама, собственными руками подожгу дом!..
Она протиснулась в слишком тесную для нее лестничную клетку. Помню, как она снимает пальто, подходит к окну, наклоняется:
– А этих все еще не арестовали?
Она смотрела на дом, где жили Рамбюры.
– Вот с такими-то людьми и делают революции... В Кане мы тоже наткнулись на демонстрацию, и пришлось дожидаться, пока все не пройдут... Можно подумать, что полиция с ними заодно...
И тут я совершенно напрасно с ухмылкой посмотрел на нее. Глаза мои, я уверен, сияли торжеством. Меня распирали тайны. Во-первых, история с подножкой и взгляд матушки. Во-вторых, то, что сын мадам Рамбюр...
Если б тетя знала, то ради награды в двадцать тысяч тут же помчалась бы в полицию! Но никогда она не узнает! Я ей ничего не скажу! Только надо быть осмотрительным, чтобы она, боже упаси, не догадалась, надо остерегаться при ней смотреть на их окно.
– Что с тобой такое сегодня?
– Ничего, тетя.
– Небось какую-нибудь пакость сотворил? А я на это сладким голоском:
– Что вы, тетя...
Она принялась раздеваться при мне; разоблачалась, расхаживая взад и вперед по комнате в нижней юбке, пыхтела и ворчала:
– Твоя матушка могла бы подняться наверх и мне помочь... Но у нее нет и минуты свободной! Все торговля да торговля!..
Она взяла себе в привычку обращаться со мной, как с ровесником, и изливала передо мной все свои претензии.
– Достаточно того, что твой отец разъезжает по ярмаркам!.. Какая выгода твоей матери целый день торчать в лавке?.. Одни лишние расходы на газ, патент, налоги... Я сейчас только говорила об этом твоему отцу. Вам лучше бы жить маленьким домиком, без лавки... Мать занималась бы хозяйством... Отец продолжал бы свое дело с этим старым пьянчугой, который всю дорогу храпел...
Меня возмущало, что тетя так бесцеремонно вмешивается в нашу жизнь. Она уже считала себя тут полноправной хозяйкой. Лавка ее раздражала, но больше всего раздражало то, что матушка не могла быть целый день к ее услугам.
– Надо все устроить по-другому...
Видать, она это всерьез задумала, так как снова вернулась к той же теме за столом. Взглянула на матушку и заключила:
– На тебе лица нет! И сыночек под стать: желтый, как лимон... А все твоя проклятая лавка...
Матушка взглянула на отца. Тот отвернулся.
– Я уверена, вам было бы куда выгоднее...
На другой день я, по обыкновению, сидел на полу возле керосиновой печи, когда тетя, прочитав газету, стала изливать свое негодование: