Доспехи света
Шрифт:
— И кроме того… — Он замялся, беспокойно пошевелился и почесал бедро — признаки, по которым она знала, что мужчина пытается выразить непривычное чувство.
Она подбодрила его:
— Кроме того… что?
— Я хотел бы на тебе жениться, потому что люблю тебя. — Смутившись, он добавил: — Вот, все, я сказал.
Это ее не удивило, хотя и тронуло. Однако она не так уж много думала о своем будущем с Джарджем. Он мог быть добрым, он был предан своим друзьям и семье, но в нем была жестокая жилка, что ее настораживала.
— Я тоже тебя люблю, Джардж, — сказала она.
— Ну, тогда решено!
— Не совсем.
— О чем ты?
— Джардж, мой Гарри никогда меня не бил.
— И что?..
— Некоторые мужчины, многие мужчины, считают, что брак дает им право поучать женщину. Кулаками.
— Я знаю.
— Ты знаешь, но что ты об этом думаешь?
— Я никогда не бил женщину и никогда не буду.
— Поклянись, что никогда не обидишь ни меня, ни Кита.
— Ты мне не доверяешь? — В его голосе прозвучала боль.
Она настаивала.
— Я не выйду за тебя, если ты не дашь торжественного обещания. Но не обещай, если не уверен.
— Я никогда не обижу ни тебя, ни Кита. Я говорю это от всего сердца и клянусь, да поможет мне Бог.
— Тогда я выйду за тебя, и с радостью.
— Хорошо. — Он повернулся на бок, чтобы обнять ее обеими руками. — Я поговорю с викарием насчет оглашения.
Он был счастлив.
Она поцеловала его в губы и коснулась его мягкого члена. Она хотела лишь ласково его погладить, но он быстро набух в ее руке.
— Опять? — сказала она. — Уже?
— Если хочешь.
— О да, — сказала она. — Хочу.
*
После причастия в методистском зале пастор Чарльз Мидуинтер сделал объявление.
— На днях премьер-министр Питт издал два новых закона, о которых нам следует знать, — сказал он. — Спейд их объяснит.
Спейд встал.
— Парламент принял Закон о государственной измене и Закон о мятежных собраниях. Они объявляют преступлением критику правительства или короля, а также созыв собраний с целью критики правительства или короля.
Эймос знал это и был против. Его приверженность нонконформистской религии сделала его страстным поборником свободы слова. «Никто не имеет права затыкать другому рот», — думал он.
Другие в общине не задумывались о новых законах, и прямолинейное изложение Спейда вызвало гул негодования.
Когда шум утих, Спейд сказал:
— Мы не знаем точно, как они будут применять эти законы, но, по крайней мере в принципе, такое собрание, как обсуждение в Сократовском обществе книги архидьякона Пейли, будет незаконным. Суду не придется доказывать, что был бунт, достаточно того, что была критика.
— Но мы же не крепостные! — воскликнул лейтенант Дональдсон. — Они пытаются вернуться в Средневековье.
—
— Совершенно верно, — ответил Спейд. — Некоторые газеты называют это «террором Питта».
— И как, черт возьми, они оправдывают такой закон?
— Питт произнес речь, в которой сказал, что народ должен обращаться к парламенту, и только к парламенту, для исправления тех обид, на которые он может жаловаться, с уверенной надеждой на то, что ему будет оказана помощь.
— Но парламент не представляет народ. Он представляет аристократию и землевладельцев.
— Именно. Лично я считаю речь Питта смехотворной.
— Значит, мы преступники просто за то, что ведем эту беседу? — спросила Сьюзен Хискок, жена выпоротого печатника.
— Короче говоря, да, — ответил Спейд.
— Но зачем они это сделали?
— Они напуганы, — сказал он. — Они не могут выиграть войну и не могут накормить народ. Кингсбридж далеко не единственный город, где был хлебный бунт. Их ужасает, когда толпа скандирует «Хлеба и мира!» и бросает камни в короля. Они думают, что их всех гильотинируют.
Снова встал пастор Мидуинтер.
— Мы методисты, — сказал он. — Это значит, что мы верим, что каждый имеет право на свои убеждения о Боге. Это пока не противозаконно. Но нам нужно быть осторожными. Что бы мы ни думали о премьер-министре Питте, его правительстве и войне, мы должны держать свое мнение при себе, по крайней мере до тех пор, пока не узнаем, как будут действовать новые законы.
— Я с этим согласен, — сказал Спейд.
Спейд и Мидуинтер были двумя самыми уважаемыми людьми в либеральных кругах Кингсбриджа, и община приняла их слова.
Собрание закончилось, и Эймос подошел к Джейн Мидуинтер. У нее больше не было новой одежды каждые несколько месяцев, теперь, когда ее отец был простым пастором, а не соборным каноником, но она все равно умудрялась выглядеть неотразимо в своем мундире британского красного цвета и шляпке в военном стиле.
На этот раз она не поспешила уйти после службы. Обычно она ухитрялась пересекать площадь как раз в тот момент, когда англиканская община выходила из собора, чтобы пофлиртовать с виконтом Нортвудом. Но он был в Эрлкасле.
— Ваш друг Нортвуд пропустил бунт, — сказал Эймос.
— Уверена, бунта не было бы, если бы ополчением командовал виконт, — сказала она. — А не этот дурак Риддик.
Риддик был дураком, согласился Эймос, но он не был уверен, что Генри или кто-либо другой смог бы предотвратить бунт.
— А зачем он вообще поехал в Эрлкасл?
— Полагаю, он хотел сказать отцу, что не желает жениться на своей лошадиной кузине Миранде.
— Он вам это сказал?
— Не то чтобы прямо.
— Думаете, он хочет жениться на вас?