Доспехи света

Фоллетт Кен

Тут голос ее дрогнул, и она зарыдала.

Эймос услышал детский голос и узнал Кита, который в панике произнес:

— Не плачь, мама!

Рыдания Сэл стихли, она положила руку на плечо мальчика и сжала его.

— Хорошо, Кит, я не буду плакать.

Эймос не знал, что сказать. Воображение пасовало перед этой сценой страшного семейного горя в убогом доме бедняков.

Вместо этого он сказал нечто будничное:

— Я не буду утруждать вас пряжей на этой неделе.

— О, прошу вас, утруждайте, — ответила она. — Сейчас мне работа

нужна как никогда. Теперь, когда Гарри не работник, мне очень понадобятся деньги от прядения.

Один из мужчин заговорил, и Эймос узнал Айка Клитроу.

— Сквайр должен о вас позаботиться.

Джимми Манн сказал:

— Должен. Но это не значит, что позаботится.

Многие сквайры чувствовали ответственность за вдов и сирот, но гарантий не было, а сквайр Риддик был скуп.

Сэл указала на стопку катушек у своей прялки.

— Я почти закончила работу с прошлой недели. Вы ведь, я полагаю, останетесь в Бэдфорде на ночь?

— Да.

— Я доделаю остальное за ночь и отдам вам все до вашего отъезда.

Эймос знал, что, если понадобится, она проработает всю ночь.

— Если вы уверены.

— Также как в Евангелии.

— Хорошо.

Эймос вышел на улицу и отвязал мешок от спины головной лошади. Теоретически, пряха могла обработать фунт шерсти в день, но немногие проводили за прялкой весь день: большинство, как и Сэл, совмещали прядение с другими обязанностями.

Он занес мешок в дом и поставил на пол рядом с прялкой. Затем снова взглянул на Гарри. Раненый не шевелился. Он был похож на мертвеца, но Эймос никогда не видел, как умирает человек, так что на самом деле он лишь предполагал. Он велел себе обуздать воображение.

Он попрощался и направился к зданию неподалеку от дома Сэл. Это была конюшня, переделанная в мастерскую Роджером Риддиком, третьим и младшим сыном сквайра. Эймос и Роджер были ровесниками, по девятнадцать лет, и вместе учились в гимназии Кингсбриджа. Роджер был увлеченным учеником, его не интересовали ни спорт, ни выпивка, ни девицы, и его травили сверстники, пока Эймос не вступился за него. После этого они стали друзьями.

Эймос постучал в дверь и вошел. Роджер усовершенствовал здание, прорубив большие окна; у одного из них, для света, стоял верстак. На крюках на стенах висели инструменты, а в ящиках и горшках хранились мотки проволоки, небольшие слитки разных металлов, гвозди, винты и клей. Роджер любил делать хитроумные игрушки: мышь, которая пищала и махала хвостом; гроб, крышка которого открывалась, и покойник садился. Он также изобрел машину, которая прочищала трубы, даже если засор был в нескольких ярдах и за поворотом.

Роджер встретил Эймоса широкой улыбкой и отложил стамеску.

— Как раз вовремя! — сказал он. — Я собирался идти домой обедать. Надеюсь, ты присоединишься к нам?

— Я на это и надеялся. Спасибо.

У Роджера были светлые волосы и розовая кожа, не в пример черноволосым отцу и братьям, и Эймос полагал, что он, должно быть, пошел в покойную мать,

умершую несколько лет назад.

Они вышли из мастерской, и Роджер запер дверь. По пути к усадьбе — Эймос вел за собой вереницу лошадей — они заговорили о Гарри Клитроу.

— Этот несчастный случай произошел из-за твердолобости моего брата Уилла, — откровенно сказал Роджер.

Роджер теперь учился в Колледже Кингсбриджа, основанном в Оксфорде монахами из Кингсбриджа еще в Средние века. Он начал учебу несколько недель назад, и это был его первый приезд домой. Эймос и сам был бы счастлив пойти в университет, но отец настоял, чтобы он работал в семейном деле. «Может, со сменой поколений что-то изменится, — подумал он, — и мой сын поедет в Оксфорд».

— Ну и как там, в университете? — спросил он.

— Ужасно весело, — ответил Роджер. — Уморительные шалости. К несчастью, я проиграл немного денег в карты.

Эймос улыбнулся.

— Я, вообще-то, про учебу.

— А! Ну, с ней все в порядке. Пока ничего сложного. Богословие и риторика меня не слишком увлекают. Математика мне нравится, но профессора математики одержимы астрономией. Мне надо было ехать в Кембридж — говорят, там математика лучше.

— Я учту это, когда придет черед моего сына.

— Ты подумываешь о женитьбе?

— Постоянно об этом думаю, но в ближайшее время этому не бывать. У меня ни пенни, а отец ничего мне не даст, пока не закончится мое ученичество.

— Не беда, у тебя еще есть время порезвиться.

Подобные похождения были не в духе Эймоса. Он сменил тему.

— Я злоупотреблю твоим гостеприимством и попрошусь на ночлег, если ты не против.

— Конечно. Отец будет рад тебя видеть. Ему скучно с сыновьями, а ты ему нравишься, несмотря на твои, как он считает, радикальные взгляды. Ему нравится с тобой спорить.

— Я не радикал.

— Вот именно. Отцу бы познакомиться с некоторыми моими оксфордскими приятелями. От их мнений у него бы уши в трубочку свернулись.

Эймос рассмеялся.

— Могу себе представить.

Думая о жизни Роджера — книги, споры об идеях с компанией блестящих молодых людей, — он чувствовал легкую зависть.

Усадьба была прекрасным красным зданием в яковианском стиле с окнами в миниатюрных свинцовых переплетах. Они отвели лошадей Эймоса к конюшне, чтобы напоить их, а затем вошли в холл.

В доме жили одни мужчины, и чистотой он не блистал. Попахивало скотным двором, и Эймос мельком увидел крысиный хвост, юркнувший под дверь. В столовую они вошли первыми. Над камином висел портрет покойной жены сквайра. Он потемнел от времени и покрылся пылью, словно никому не было дела до него.

Вошел сквайр — крупный, краснолицый мужчина, тучный, но еще полный сил для своих пятидесяти с небольшим лет.

— В субботу в Кингсбридже будет кулачный бой, — с энтузиазмом объявил он. — Бристольский Зверь вызывает всех желающих, предлагает гинею любому противнику, который устоит пятнадцать минут.