Дорогой плотин
Шрифт:
Пройдя берёзовый перелесок, они выпали сразу к новой дороге. Пустынная полоса простиралась с востока, где возле Бесед высился мост через Москва-реку; на западе дорога терялась в лесистом повороте после пересечение с Каширским шоссе.
— Вот, таким образом, они обозначат по кругу новую черту, значит, вокруг Москвы, — дед махнул палкой направо. — Будут машины здесь шнырять, не пройти, не проехать, — напророчил он.
Сейчас же была тишь, асфальт присыпан белым, лишь один след грузовика виднелся на дороге. Походники,
Так они неторопливо шагали, сторонясь многочисленных деревень, зажимаясь к лесам и перелескам, с гиканьем съезжали с небольших пригорков, обходили ненадёжно ещё замерзшие пруды, форсировали ручьи. В полдень притормозили. Пётр развёл костёр, вскипятил в маленьком котелке чайку. Проголодавшись, накинулись лыжники на заготовленные припасы. Ванька уже подустал, но держался, и, довольный, с аппетитом поглощал хлеб с салом, хрустя луковицой в другой руке.
— Да, вот, Иван, дорогу-то достроят, может, так и не походишь. Запрут нас, как в клетке.
— Да что, ты, отец, всё тоску наводишь с этой дорогой, будто под замок нас посадят. Может, оно, в городе-то нам и лучше станет, а?
— Лучше, ага. Я с Прокопичем говорил — он грит, что снесут нас к чёртовой матери, да домов городских понастроят… а ты «лучше»…
— Да когда это ещё будет. И потом, чего ты так против этих домов вскинулся? Нормально люди живут, да ещё и поудобнее вроде. Ежели отдельная-то квартира, да с ванной, а? — подмигнул жующему Ваньке Пётр.
— «Ванная», — передразни сына дед Андрей. — А во двор выйти? А яблочко своё сорвать или репку там? А послесарить? Видал я дома эти — коробки с клетушками, ни продохнуть, ни пёрнуть. Тьфу!
— Ладно тебе, отец. Дачу заведём — будет тебе и дворик, и репка, и яблоки.
— Как буржуи?
— Вроде того, ага.
— Тьфу! — дед сплюнул ещё раз и сунул в бороду нечищеную картошину.
Пётр засмеялся.
— Вань, ты как, держишься ещё? Нам немного уже осталось, а обратно тогда на поезде поедем.
— Да я, сколько хочешь, ещё могу проехать! — бахвалился Ванька, потрясая куском пирога в руке.
— Ага, неси тебя потом в котомке-то, — подмигнул ему оттаявший дед.
Немного отдохнув и погрев руки возле огонька, они пошли дальше. Скоро уже показались Горки; обошли стороной и затормозили. Постояли в раздумьях и молчании — почтили Владимира Ильича. Потом двинули к станции, начало смеркаться. На станции стали уже и подмерзать — нагулялись, энергия и вышла вся, греть уже было нечему.
— А что, Ленина отсюда прямо везли? — спросил Ванька.
— Вон, видишь, сохранили тут, как всё и было, когда поезд траурный пустили. Он ещё на полустанках останавливался, народ потоком шёл.
— А если бы Ленин не умер, то и войны бы не было? — малой устал, но вопросов задавать всё равно не прекратил.
— Да это, ж, Ваньк, кто ж знает-то… Вроде Сталин чего-то не доглядел,
— Ты, Пётьк, на Сталина брось тень наводить! Взяли моду с Никитки этого толстомордого! Нету на них управы, вот и разошлись — всякую нечисть выпустили.
— Ты отец не очень! Культ личности уже развенчали, чего теперь кулаками махать?
— Петька! Не заносись вперёд отца! — дед Андрей гневно жахнул палкой в платформу.
Спор дальше не разгорелся — подошла электричка, они в неё спешно и погрузились. А в вагоне было тепло, они и разомлели, а Ванька и задремал.
— 1962. Замкнулось
Весенние каникулы закончились капелью. Весь март подсыпало, и солнце светило нечасто — зима всё напоминала и напоминала о себе. Но в конце марта дрогнуло, кругом стало мокнуть. Снег проседал и темнел, вокруг деревьев заглублялись кольца.
Дети надоели санки и снежные горки, теперь им были интересны ручейки. Строили запруды и кидали щепки в потоки.
А тепло, будто сломив какую-то преграду, обрушилось всей мощью. Каждый день был теплее предыдущего, съедался толстый белый покров, кругом набухало. Капель уже не звенела — снег с крыш уже свалился, стаял. Грязища развелась кругом поколенная, люди передвигались по тонким перешейкам, и только в сапогах. Птицы сходили с ума в почти круглосуточном оре.
Ванька всё равно продолжал ходить в школу «коротким» путём, отчего был неизменно грязен и ругаем учителями. За компанию влетало и Андрейке — тот не бросал товарища в грязехождениях.
— Надо в воскресенье в Овраг идти, на Шмелёвку. Всё тает кругом, там, наверное, потоп будет! — Ванька шагал по нетвёрдому грунту, перепрыгивая с кочки на кочку, соскальзывая в лужи. Рядом балансировал Андрейка.
— А чего, пошли прямо и сегодня, вона, как жарит, — он прищурился на припекающее солнце.
— Да дед говорит, что самый пик будет в воскресенье — он прогноз погоды слушал. Так и будет всю неделю. Прямо с утра и пойдём. Братанов захватим.
— А откуда начнём? До Зябликова пойдём?
— А здесь, вот, прямо почти от Каширки полезем. Дойдём. Чего ж не дойти? Я бы хотел прямо дотудова, до полей дойти — только не сможем, наверное, разольётся всё.
— Слушай, а Таньку, может, позовём? Она тут чего-то спрашивала, чего мы в выходной делать будем.
Ванька сразу насупился:
— Да ну её! Ныть ещё начнёт…
— Кто, Танька? Ныть? — Андрейка даже остановился. — Ты, брат, даёшь! Чего-то не слыхал я, чтобы Танька когда-нибудь ныла. Её, наоборот, даже борисовские пацаны побаиваются. Вон, как Сашко взяли, так она там ими и заправляет.