Дороги моря

Дехнель Ольга

Альба, родная, Альба, мне так чертовски больно.

Я закрываю глаза, раньше это было больно, теперь это также естественно, как дышать, сотни мертвых рук тянутся ко мне, силясь дотронуться, силясь почувствовать хотя бы крупицу тепла. Не украсть. У меня никто не крадет больше. И даже для этого они долго ждали разрешения.

Я позволяю им, потому что это честно. Я позволяю им, потому что они ждали так долго, они знали, что я приду. Это случилось так поздно.

Я знаю, что Альбы среди них нет, но я на душевном подъеме,

я под вдохновением, я найду тебя. Я обязательно найду тебя. Я найду тебя, даже если на секундочку, даже если мимолетно, мне бы только еще раз..

Их руки повсюду, их касания еле осязаемы, прохладные, в них не осталось жизни, со смертью же мы давние подруги.

Мой разум открыт, как открыты и мои руки. Я впускаю их истории. Я просто позволяю этому случиться.

Они говорят, говорят безостановочно. Я стану их голосом. Я стану их ушами. Я стану их глазами. Я стану их последним приютом, я стану любимой сестренкой, нежной дочерью, я стану заботливой матерью, я принадлежу им на секунду и все они во мне.

Я – их и они – мои.

Мы кружим, и мое сердце открыто, мой разум открыт.

Однажды меня это сломало. Больше этого не случится.

Голос Илая в моей голове кажется почти неуместным, неожиданным. Прицелься и отпусти.

Так просто.

Голос Арта в моей голове. Его музыка. Там, где рождается звук. Там, где живет гармония. В этом мире так много злого, отпусти же, отпусти.

Души могли бы разодрать меня на части еще множество раз. Сделать это снова и снова. Вот только я им не позволю. Не доставлю больше такой радости.

Они зеркалят мои эмоции, чувствуют кожей, чувствуют меня.

Во мне мир. Во мне гармония. Во мне все мои чувства, я чувствую так нелепо, так по-человечески много.

Прицелься и отпусти.

Все так просто.

Шептунья, шептунья, проводница, Персефона.

Приходите.

И пусть никто не уйдет обиженным.

Я слышу абсолютно все, я – их уши. Я вижу абсолютно все, я – их глаза. На моем языке сотня воспоминаний и сотня историй. Потому что – я их голос.

В том, что происходит нет магии, я не волшебница.

В том, что происходит есть абсолютная честность. Я честна.

Есть то, о чем мертвое поет живому. Я живая.

Есть еще одна крохотная частичка доверия, которую я вкладываю в них, которая возвращается ко мне.

Есть принятие. Меня мной же, меня ими, и их мной. Это обмен, бесконечный круг.

И я слушаю.

Передо мной женщина, и она говорит о своей боли, она говорит о тоске по своей девочке, ее девочка, ее нигде не найти, нигде не найти и она обошла огромное равнодушное море сотню раз.

– Понимаете, – ее далекий голос касается ушной раковины, – Понимаете, когда все случилось, я держала ее в руках, я держала ее в руках, она спала, почему

же она исчезла? Почему я здесь, а моей девочки нет. Как же это возможно?

Ее лицо измучено и глаза почти безумны, она хватается за мои руки, наши взгляды встречаются, она застывает завороженная, все ее образы, вся ее жизнь, – Она ушла в мире.

– И что это значит?

– Только то, что она пошла дальше. И очень давно ждет свою маму на другой стороне.

Она смотрит на меня с недоверием, с подозрением, она боится мне поверить, – На другой стороне – это пойти дальше? Исчезнуть?

Я качаю головой, – Пойти дальше – это не исчезнуть, вы всегда будете. Вы будете стремиться дальше. Вас здесь ничто не держит. Вы ведь верите в бессмертие души?

Она верит, держится за мои руки и я чувствую как от холода немеют пальцы, мне выкричаться, выплакаться, я горю, в этом ледяном море в этом ледяном окружении, я горю и горю все равно, – А это больно? Уходить.

– Я не знаю, я всегда была здесь. Но не думаю, что больнее, чем умирать. Я помогу вам.

И я беру ее за руки, сжимаю в своих, границы мира, даже мне недоступного, тонкие и подвижные, мы приближаемся к ним вместе, но дальше, на чистой вере, на чистом вдохновении, взволнованная и трепещущая, почти живая, идет она одна.

Сотни историй. Сотни. И сотни прикосновений, я позволяю потоку нести себя или я управляю потоком или гребу по течению.

Раньше это внушало мне ужас – в детстве было всего лишь естественным. Сейчас мне радостно. Мне потрясающе. Они плачут и кричат от боли, они силятся прикоснуться, они смеются от облегчения, они спрашивают: вы можете найти мою маму, сестру, моего друга?

Для меня открыт весь мир, я закрываю глаза, я могу.

Для вас что угодно. И когда шарики, светящиеся комочки, души нерожденных, невинных, льнут к моим рукам, я улыбаюсь, дую на каждый, они расправляются и пульсируют в тепле, жмутся ко мне, успокой, погладь, люби нас, люби нас.

И я люблю каждого в эту долгую секунду.

И в эту долгую секунду я люблю себя, я люблю себя потому что чувствую себя полной, чувствую себя законченной, я чувствую себя живой.

Мысль о том, что дар нужно использовать, иначе он разрушит тебя изнутри, иначе он будет портиться и проситься наружу в форме темной беспощадной гнили, нашла меня мучительно поздно.

Вывернула меня наизнанку.

Дар – его нужно использовать, более того, с ним нужно жить, его нужно чувствовать кожей, как он бежит у тебя по венам, тогда он перестает быть врагом и становится продолжением.

Я чувствую себя живой и целой. Совсем живой.

Приходят души, приносят свои беды, шепчут мне в уши, касаются волос, уходя целуют в лоб и просят быть осторожной, женщина в платье, кажется, викторианской эпохи, смотрит на меня издалека и с улыбкой, – Помню тебя еще малышкой, Скарлетт, милая.