Дорогами судьбы
Шрифт:
Все старались угостить мистера Пенфилда и мистера Эшкрофта, кроме одной женщины, на которую он сейчас смотрел и которая пыталась разжечь огонь. При этом ее прелестная нижняя губка выступала вперед от гнева и решимости. Она не была самой красивой женщиной в караване. Но, безусловно, ее можно было назвать самой мужественной. Полнотой этой губки, изящной линией подбородка она вдруг напомнила ему Пармелию — ту Пармелию, которая умоляла его не уходить, Пармелию, которая просила его…
И он отвернулся. «Не делай этого», — сказал он себе. Чувство вины уже переполняло
— Ну, давай же, — услышал он возглас Шарлотты.
Люк не мог сдержаться. Своими мозолистыми руками он взял несколько лепешек, горевших в его собственном костре, подошел и положил их в центре дымящейся кучи, уложенной Шарлоттой.
— Вот, — сказал он, опускаясь на колени рядом с ней. — Это должно помочь вашему огню разгореться.
— Мне не нужна ваша помощь, — сказала она, не глядя на него.
— Чтобы развести огонь? — спросил он. — А мне кажется, нужна.
На мгновение их глаза встретились. В эту минуту он как будто даже забыл, что должен дышать. Ему казалось, что он уже прикасался к ней, что он знал ее всю свою жизнь.
— Нет, не нужна, — пробормотала она. Он засмеялся.
— То есть вы уже согрели еду?
Глаза Шарлотты потемнели от ярости. Он видел, как ее губы приоткрылись, дыхание участилось. Ее грудь поднималась и опускалась от гнева и нетерпения.
— Мистер Эшкрофт, — сказала она, остановив на нем свой темный гипнотический взгляд, — не нужно меня дразнить. Мне не нужна помощь. Я вам не городская девчонка-неумеха, которая никогда раньше не разводила огня.
— Разве я говорил, что вы такая? — спросил он. Ему нравилось, что ее щеки покраснели, а на шее часто пульсировала жилка.
— Я могу сказать, что именно вам надо бы управлять вашими упряжками, а не вашему мужу или зятю. Если бы вы так настойчиво не отказывались от моей помощи, вы бы заметили, что многие люди делятся тлеющими угольками. — Он замолчал. — То, что ваш муж считает вас нежным цветком, не означает, что вы не можете время от времени принимать какую-то помощь от человека, который знает, что вы в ней обычно не нуждаетесь.
Краска прилила к лицу Шарлотты, но вместо огня, который он инстинктивно искал в ее глазах, он увидел в них грусть. И ее молчание говорило больше, чем могли бы сказать слова, заставляя его пожалеть о том, что он дразнит ее.
— Как давно вы вышли замуж за Фрэнсиса Далтона? — тихо спросил он.
— Вы думаете, это подходящая тема для разговора между мужчиной и женщиной? — ответила она вопросом на вопрос, глядя на огонь мимо него.
— Я не очень-то обращаю внимание на правила, — пробормотал он. — Никогда не обращал и никогда не стану.
Еще раз она направила на него свой пристальный взгляд. Она прищурила глаза, и знакомый гневный настрой вернулся к ней во всей красе.
— Тогда, очевидно, в отличие от меня, вы можете позволить себе эту роскошь, мистер Эшкрофт. Моя мама, сестра и я, мы продали нашу ферму, чтобы отправиться в эту поездку. Мама, которая недавно овдовела, отказалась от всего ради того, чтобы мы с сестрой начали новую самостоятельную жизнь. И мне нужно беспокоиться о том, что подумает
— Мы приедем, — сказал он спокойно.
— Вы ведь не знаете этого заранее! — воскликнула она.
— Я наблюдал за вами весь день, — сказал он. При виде выражения ее глаз дыхание в его груди замерло. Бесспорно, Шарлотта Далтон отдавала себе отчет в том, что он уделяет ей внимание, и ценила это. Эта мысль заставила его бедра напрячься. Пускай она с утра до вечера говорит ему, что ей его внимание не нужно, но какая-то частичка ее существа нуждалась в нем — частичка души женщины, которая не выходилазамуж за Фрэнсиса Далтона и которая никогда не будет принадлежать мужчине, настолько не годившемуся ей в мужья.
И это странно, думал Люк, потому что в караване были женщины более красивые, чем Шарлотта Далтон. Даже под ситцевым чепчиком, защищавшим голову от солнца, ее волосы выглядели непослушными и растрепанными. К тому же она наверняка полагала, что у нее слишком большой рот и слишком маленькая грудь. Однако несмотря ни на что эта женщина понравилась ему с первого взгляда.
— Вы справитесь и с погодой, и с вашими животными, — сказал он. — Это очевидно для всех. — Он замолчал, думая о ее муже. — Или почти для всех. И я верю, что у вас всегда будет достаточно и мяса бизонов, и оленины, и рыбы. То, чего я опасаюсь, не касается ваших умений, миссис Далтон. Я опасаюсь, что ваше плохое мнение обо всех без исключения мужчинах принесет неприятности всем нам.
Он рассматривал ее с ног до головы, представляя себе скрытые складками юбки нежные изгибы ее женственности, готовые к наслаждению. Он представил себе, как она извивается под ним, царапает его спину и выкрикивает его имя.
— И потом, миссис Далтон, — продолжал он хриплым голосом, — хотя ваш муж Фрэнсис, возможно, и не обладает опытом перехода через прерии, все же он сделал хороший выбор, женившись на вас.
Внезапно он осознал, что ему все-таки придется выполнить ее недавнюю просьбу: он должен будет оставить эту женщину в покое. Что-то в ней запало ему в душу, — то, как она вглядывалась в горизонт, или ее решимость всю ночь провести у очага, пытаясь развести огонь, только бы не признавать, что она не может сделать этого сама, а может, то, как ловко она справилась с его коровой, будто всю свою жизнь только и делала, что занималась животными, — все это вместе привлекало его, мешало уйти прочь.
И в умоляющем взгляде ее полных слез карих глаз он наконец-то прочитал правду: было нечестно с его стороны разговаривать с ней так, будто она была свободна, — была тем, кем хотела быть, и с тем, с кем она хотела. Жена Фрэнсиса Далтона попросила его оставить ее в покое. И ему ни к чему думать о ней. Черт побери, разве он не считает себя порядочным человеком?
Так что, если он собирался и дальше считать себя таковым, эта женщина не могла стать частью его жизни в дороге. Конечно, она будет играть исключительно второстепенную роль, роль чего-то такого, что не даст ему ночью терзаться муками совести, когда он снова будет думать о…