Дорога
Шрифт:
– И все-таки.
– Да нормально ты одеваешься. Не хуже других.
– А прическа? Тебе нравится, как Томка меня подстригла? Или мне не идет?
Она тряхнула головой, чтобы волосы рассыпались и снова легли, как задумано.
– Отличная у тебя прическа, я считаю, что очень удачная. Люба, в чем дело? – забеспокоился Родислав. – У тебя намечается роман? С кем?
– Пока не знаю. – Она улыбнулась, видя его беспокойство. – Может, ни с кем. Просто Аэлла сказала, что я плохо выгляжу, плохо причесана и плохо одета.
– Слава богу! – выдохнул Родислав. – Значит, она вредничает. Ничего она про
– А чему ей завидовать?
– Нам с тобой. Никто же не знает правды, а с виду мы с тобой очень счастливая пара. И знаешь, мне это нравится. Мне нравится, что для всех мы не такие, как они, что у нас с тобой все по-другому. Мне нравится, что мои коллеги и друзья с удовольствием приходят к нам и потом всем рассказывают, какая у нас замечательная семья, как мы с тобой дружны, какие у нас красивые дети, как мы сохранили любовь за столько лет совместной жизни. Никому из моих знакомых не удалось прожить в браке семнадцать лет без единой ссоры и тем более без измены. Все или скандалят, или изменяют, или уже разбежались. На службе на меня из-за этого чуть ли не пальцем показывают: дескать, вот идет майор Романов, у которого самая лучшая семья, какую только можно вообразить. Кстати, перед праздниками на меня послали представление, так что, если все пойдет нормально, через месяц я стану подполковником.
– Правда? – обрадовалась Люба. – Ой, Родинька, поздравляю тебя! Как это здорово!
– Ну, поздравлять рано еще, но будем ждать. А Аэллу выбрось из головы. Не знает она ничего.
– А если все-таки знает? – снова погрустнела Люба. – И если она скажет Андрею? Впрочем, слово «если» тут неуместно, ему она обязательно скажет. Меня больше беспокоит, что она может при папе допустить какую-нибудь бестактность.
– Об этом ты напрасно беспокоишься, папа, конечно, бывает у нас часто, но Аэлла-то редкий гость, и мы всегда можем позаботиться о том, чтобы они не пересекались.
– Ох, Родинька, ты же знаешь закон подлости: все, чего ты всеми силами стараешься избежать, обязательно случается.
– Ну да, – засмеялся он, – все, что может испортиться, обязательно испортится, а то, что не может испортиться, портится тоже. Старая истина. Любаша, а ты меня покормишь?
– Конечно, – спохватилась Люба. – Идем, у меня все готово, только разогрею.
– Какие ужасы ты нам рассказываешь! – всхлипнул Ветер. – Я расстроился.
– Э-э-э, только не надо мной! У меня ревматизм и артроз! – предупреждающе воскликнул Камень, но было поздно. Слезы огорченного Ветра пролились мелким теплым дождем и со всех сторон намочили Камня. – Ну вот, – сердито констатировал он, – теперь я простужусь. И ты будешь виноват.
– Кто? Я? – тут же приготовился к бою Ворон. – А я при чем? Мне заказали посмотреть – я посмотрел и все рассказал, что увидел. Не надо было меня посылать к Аэлле, если вы такие нежные.
– Да не ты, не ты, – примирительно сказал Камень. – Я Ветру говорил.
– А я предупреждал, что от него никакой пользы,
Ветер горестно вздохнул и еще раз всхлипнул, отчего по намокшим бокам Камня побежали мурашки озноба, а блестящие перья Ворона покрылись мелкими капельками.
– Эй ты, там! – крикнул Ворон, задирая голову. – Ты горюй не так интенсивно! Ишь, сил набрался, пока я летал. Кончай сырость разводить. Ну, куда теперь пошлете, командиры?
– Я… – начал было Камень, но тут встрял Ветер:
– Какая же она все-таки злая, моя Аэллочка! Какая же она недобрая! А я ее так люблю, я за нее так переживаю! А может, ты как-то не так посмотрел, а? – с надеждой обратился он к Ворону. – Может, она из лучших побуждений действовала? Может, твоя Люба и в самом деле плохо выглядит и Аэлла всего лишь хочет от всего сердца ей помочь, а?
– Может, может. Только я тебе так скажу: моя Люба выглядит на все сто! Она – самая красивая женщина на свете.
– Для тебя, – ехидно уточнил Камень. – А для Родислава вовсе даже и нет.
– Да что твой Родислав в женской красоте-то понимает! – взвился Ворон. – Он как влюбился в двенадцать лет в Аэллу, так она и осталась для него образцом недосягаемой красоты. И пусть даже он лет в семнадцать перестал ее любить, остыл, охладел, но первое чувство не забывается, это как шрам на сердце на всю оставшуюся жизнь. Поэтому он Лизой и увлекся. Неужели не понятно? Да куда вам понять такие вещи, вы натуры не романтические, не тонкие. А вот я понимаю.
– Ты еще скажи, что Родислава одобряешь, – заметил Ветер. – Нет, все-таки моя Аэллочка правильно поступила, что намекнула Любе на его неверность. Врага нужно знать в лицо. Она же не знала, что Любе все известно, и поступила, как настоящая подруга.
– А зачем же она Любе гадости говорила, будто та плохо выглядит и прическа у нее некрасивая? – возразил Ворон. – Моя Любочка прекрасно выглядит, и прическа у нее замечательная, очень ей идет и очень молодит. А Аэлла твоя все врет. Из вредности. Правильно Родислав сказал: она просто вредничает.
– О! – обрадовался Камень. – Мы дождались от Ворона доброго слова по отношению к Родиславу. Не иначе завтра красный снег пойдет. Так я что хотел сказать-то: у нас там начало восемьдесят второго года…
– Ну да, март месяц, – подтвердил Ворон. – А в ноябре все и начнется.
– Что начнется? – живо заинтересовался Ветер. – Что-нибудь про Аэллу?
– Да погоди ты со своей Аэллой! – недовольно прикрикнул на него Ворон. – Вот привязался! В ноябре Брежнев умрет, и всюду начнется постепенная смена руководства, особенно в силовых структурах.
– А Брежнев – это кто? – спросил Ветер.
– Ну, это у них там в то время самый главный. Генеральный секретарь единственной в стране партии. Типа король, – пояснил Ворон. – Так мне, может, прямо туда, в конец года, нырнуть?
– А до ноября ничего важного не произойдет? – осторожничал Камень. – А то я тебя знаю, тебе уже не терпится в ноябрь, на похороны, ты это дело сильно уважаешь.
– Ну, смотри, я тебе на память перечислю, я эту эпоху как свои тысячу двести тридцать перьев знаю. В апреле несколько десятков молодчиков устроили в центре Москвы демонстрацию по случаю дня рождения Гитлера. Надо?