Дорога
Шрифт:
Ремедий вздрогнул. Блаженная тупость отступила, мгновенно сменилась тревогой. Напротив него, в тени, действительно мелькнул кто-то знакомый.
Ремедий прищурился, пытаясь разглядеть этого человека. Давно забытого. Так забывают лица умерших — за ненадобностью. Тот зашевелился, поерзал, опустил голову — видно, не хотел, чтобы Ремедий его увидел. Кому понравится, когда вот так тебя разглядывают. И Ремедий выбросил незнакомца из головы. Мало ли кто на кого похож.
Девица Клотильда дернула его за рукав, показала украдкой колоду.
— Эй,
Смешное в ее устах прозвище — Monchen — если учесть, что Ремедий мог переломить девушке спину одним ударом кулака.
Ремедий улыбнулся. Когда он был ландскнехтом, такие девицы называли его «солдатик».
— Сыграем?
— Я плохо играю, — сказал он.
Клотильда засмеялась.
— Этого-то мне и надо. Проиграй мне, монашек.
Он хмыкнул в ответ и пересел поближе. Карты замелькали в руках Клотильды — синее, красное, золотое, белое, грехи, добродетели, слабости людские и сильные стороны, любовь и смерть, жизнь и молитвенный экстаз, ад и рай — огрубевшие руки актерки тасовали их так и эдак. Ремедий брал из ее пальцев то одну, то другую карту, рассматривал. Дольше других держал перед глазами одну, жутковатую: скелет с косой ведет за руку монаха, за рясу монаха цепляется девица, за девицей — торговец. Живая цепь терялась за горизонтом.
Клотильда отобрала у него карту, недовольная тем, что мешает играть.
— Путь неблизкий, еще наглядишься, надоест, — сказала она.
Но Ремедий не сразу выпустил карту.
— А как она называется?
— «Смерть», конечно. Видел когда-нибудь Пляску Смерти?
Ремедий кивнул.
— Я видел смерть, — сказал он простодушно.
Клотильда хмыкнула.
— Кто ж ее не видел, дружок.
— А какая карта бьет «Смерть»?
Актерка выбрала из колоды другую — обнаженная женская фигура, окруженная венком.
— «Вечная жизнь», конечно.
Ремедий повертел перед глазами «Вечную жизнь». Девица на карте была очень хороша собой. Похожа на Рехильду Миллер. От мысли о Рехильде Ремедий перешел к другой:
— Странная у тебя колода. Этими картами только играют?
— Не только, — сердито сказала Клотильда. — Иногда гадают. Но очень редко.
Ремедий смотрел на нее, шевелил губами — думал.
Клотильда склонила голову набок.
— Ты из профессионального интереса спрашиваешь?
— Что? — Ремедий смешно заморгал светлыми ресницами.
— Ну, говорили, будто вы с Иеронимусом сожгли за ведьмовство целую толпу женщин, — пояснила Клотильда. Пристально посмотрела на него. — Это правда, монашек?
— Да, — сказал Ремедий. — А почему ты испугалась?
— Я вовсе не испугалась, — сердито заявила Клотильда. — Гадание на картах — колдовство и ересь. И я этим занимаюсь. Иногда.
Ремедий сказал:
— Чтобы осудить тебя, нужно двое свидетелей.
— Да ладно тебе… — Клотильда махнула рукой, отметая все сомнения. — Я и гадаю-то очень редко. Не люблю
— Почему?
— Потому что сбывается.
— А если выпадает «Смерть», значит, человек скоро умрет?
— Ничего подобного. Монах, а не знаешь. Смерти не существует. Знаешь, какой стих подписан к этой карте? — Она снова вытащила из колоды «Смерть» и прочитала, водя пальцем по ломаным буквам на ленте, обвивающей картинку: «Ich bin Auferstehung und Leben».
Ремедий нахмурил лоб.
— Это из Писания. А почему не по-латыни?
— Понятия не имею, — беспечно сказала Клотильда. И заторопила его: — Давай лучше играть. Смотри. У меня на руках младший грех — «Непослушание». Есть у тебя «Подчинение»?
Она сунулась в его карты.
— Нет, «Подчинения» нет. Попробуй взять мой грех другой добродетелью.
Ремедий протянул «Надежду».
— С ума сошел! — Она хлопнула его по руке. — А чем ты будешь бить «Отчаяние», скажи на милость, если выбросишь «Надежду» на какое-то «Непослушание»? У тебя же есть «Стыдливость», смотри…
Выхватила карту из его пальцев, покрыла ею «Непослушание», отложила в сторону.
Вскоре игра увлекла обоих. Прошло немало времени, прежде чем Ремедий вспомнил о новичке, которого силился узнать. Поискал глазами. Теперь рядом с незнакомцем сидел Иеронимус. Они были погружены в негромкую беседу.
И Ремедий успокоился.
Иеронимус поднял голову. Незнакомый молодой человек стоял возле него, глядел на сидящего сверху вниз светлыми печальными глазами.
— Вы Иеронимус фон Шпейер?
Иеронимус подвинулся, дал ему сесть рядом. Тот примостился, обхватил руками колени. От его грязных волос пахло землей.
— Я Валентин Вебер, — сказал незнакомец тихо. — Мы с вами встречались раньше. Один раз. С тех пор я ждал вас.
Иеронимус молчал, ждал, что будет дальше.
— Вы помогли мне, — добавил Валентин.
Тогда Иеронимус повернул голову, желая рассмотреть этого человека получше.
— Я не помню тебя, — сказал он наконец.
Валентин отозвался — почти шепотом:
— Я разговаривал с вами из могилы. Я мертв, отец Иеронимус. Вот уже семь лет как мертв. Только одно и живо еще — моя благодарность.
Иеронимус поднял руку, провел пальцами по щеке молодого человека. Щека была холодной и на ощупь дряблой.
Валентин грустно улыбнулся.
— Видите? Я мертв.
Тогда Иеронимус спросил:
— А я?
— Не знаю, — ответил Валентин.
Иеронимус видел, что юноша не лукавит.
— Почему же мы встретились с тобой, если ты мертв, Валентин?
— Может быть, вы умираете, отец мой? — спокойно спросил его Валентин.
— Может быть, — согласился Иеронимус.
А Валентин сказал:
— Все эти годы я желал только одного: увидеть вас. Тогда, в Айзенбахе, я слышал ваш голос. Я ничего не знаю о вас. Ничего, кроме голоса.