Дорога
Шрифт:
Иеронимус шевельнулся. Он вдруг ощутил свой возраст, свой живот, мешки под глазами.
Валентин смотрел на него с бесконечной любовью.
— Я помню каждое ваше слово.
— А я не помню, — признал Иеронимус.
— Я был в яме вместе с другими мертвецами. Всех нас охватило отчаяние. У меня была библия, солдаты бросили ее в яму вслед за трупами. Я раскрыл книгу и стал читать. Я читал пророка Иезекииля. — Валентин покусал бледные губы, припоминая текст. — «Пошлю на него моровую язву…» Они слушали, и в их сердца возвращалась надежда, хотя было очень страшно. И когда я споткнулся посреди строки, чей-то голос
— А это был всего лишь монах-бродяга, — сказал Иеронимус. — Который присел перекусить на братской могиле. И знал библию достаточно хорошо, чтобы закончить цитату. Только и всего.
— На долю секунды вы были для меня Богом, — серьезно сказал Валентин.
— Этого довольно, чтобы помнить вас остаток вечности.
Он склонился головой на колени к Иеронимусу. И Иеронимус положил ладонь на растрепанные светлые волосы и так остался сидеть, вдыхая острый запах могильной земли.
Через день рябой Балатро объявил, что знает более короткий путь до Страсбурга, чем тот, который предлагает Варфоломей. Наместник, прознав про то, подскочил к комедианту и вступил с ним в ожесточенный спор. Они чертили карту на земле, выкладывали схемы палочками и листьями, яростно забивали очередную схему ногами, чтобы нарисовать ее заново — более точно.
Бальтазар Фихтеле слушал, пытался вникать, но не смог. Плюнул. Остальные, поняв, что спор надолго, запалили с утра костер и взялись за карты.
Прошло никак не меньше часа, прежде чем наместник, весь красный, вспотевший, будто камни таскал, подал сигнал к выступлению. Кто победил в споре, осталось неясным. Подозревали, что Балатро.
Выбрали проселочную дорогу, отходящую от главного тракта. Арделио прикрикнул на лошадь, заставляя повернуть с удобной грунтовки в лесную чащу. Телега, раскачиваясь и подпрыгивая, затряслась по колее, куда осенним ветром навалило веток. Слышно было, как в телеге ругается Клотильда.
Ремедий так и не понял, кем приходится девица двум комедиантам — сестрой, возлюбленной? Улучив момент, спросил ее об этом. Она пожала плечами.
— И то, и другое, — был странный ответ.
— Кому? — поразился Ремедий.
— Обоим, — не моргнув глазом, сказала девица. И глядя на лицо Ремедия, расхохоталась.
На рассвете следующего дня Витвемахер куда-то ушел. Вернулся через час, лицо имел чрезвычайно таинственное. О чем-то пошептался с Варфоломеем, разбудив его. Тот слушал, кивал. Потом растолкал остальных благочестивых братьев. Комедианты продолжали спать сном невинности. Громким шепотом торжественно объявил, что по дороге сюда движется купеческий караван и предстоит спасти десяток заблудших душ.
Купцы показались через полчаса. И товарец-то, судя по всему, завалящий, и охрана убогая — всего пять солдат, да и купцы не бог весть каким золотом блещут. Но как засверкали безумные глаза Варфоломея, когда он взмахнул руками и сипло прокричал:
— Во имя спасения!..
Головная лошадь заржала, попятилась — прямо перед ее мордой неожиданно выросла острая пика. Над острием горели яростные глаза блаженного Верекундия.
Охранник схватился за оружие, но выстрелить не успел — пика пропорола его кожаную куртку, вонзилась в грудь под ребрами. Кровь
Купцы сбились в кучу — их было всего трое — и озирались по сторонам, не зная, откуда ждать погибели. Охранники вступили в бой.
Несмотря на свой диковатый вид, святые братья были отменными бойцами, в чем могли убедиться несчастные солдаты. Захваченные врасплох, окруженные со всех сторон, купеческие охранники оборонялись, как могли, и еще двое из них погибли. Последние двое, оглушенные, истекающие кровью, были брошены на землю лицом вниз.
Ремедий проснулся, сел. Сражение разыгрывалось в четверти мили от лагеря путешественников, но знакомый звук — лязг мечей, одинокий хлопок выстрела — заставил его подскочить. Взяв аркебузу, Ремедий осторожно пошел вперед, на звук.
Успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как подрагивают ноги повешенных купцов — те еще не умерли, плясали в петле. Под виселицей на коленях стоял Варфоломей и заливаясь слезами молился за души этих нераскаявшихся грешников, то и дело охлестывая себя тяжелыми цепями. Кровь проступила на его плечах и груди.
В траве ничком лежали два израненных человека. Витвемахер стоял над ними, широко расставив ноги и держа пику наготове. Если хоть один шевельнется, вонзит в затылок.
Ремедий подошел поближе, встал на колени рядом с Варфоломеем и пробормотал молитву. Тем временем умирающие затихли — отмучились. В чаще хрустели ветками отпущенные на свободу лошади.
Один из пленных, маленького роста, щуплый, глухо сказал в землю:
— Дай хоть голову поднять, пиздюк.
Витвемахер слегка коснулся его шеи холодной острой пикой. Пленник выругался и затих.
Все терпеливо ждали, пока Варфоломей закончит молиться. Наконец наместник поднялся на ноги, отер слезы с лица и обратился к своим соратникам:
— Поднимите пленных.
Двое уцелевших солдат были грубо поставлены на ноги. Один из них обвис на руках Верекундия — тяжело был ранен. Ремедий приоткрыл рот, глядя на пленного во все глаза. А тот — лицо хитрое, как у маленького хищника, востренький носик, шустрые глазки — сказал хрипло:
— Сукин ты сын, Гааз…
Это был Шальк.
Варфоломей бегло оглядел его, оценил тяжесть ранений и распорядился:
— Добить.
— Нет, — поспешно встрял Гааз.
Наместник Варфоломей уставился на него широко раскрытыми глазами. Так и рвалось из них на волю безумие.
— Оставь его жить, — повторил Ремедий.
— Он защищал нечистое дело, — гневно произнес Варфоломей. Каждое слово отчеканил, словно монету, и швырнул в лицо Ремедию, динарий за динарием.
— Он покается, — упрямо сказал Ремедий.
— Он все равно умрет, — вмешался Витвемахер, стараясь говорить примирительным тоном. — Слишком тяжело ранен.
— Пусть умрет своей смертью, — совсем тихо сказал Ремедий.
— Ты что, его знаешь?
Ремедий кивнул.
— Он обыгрывал меня в карты… То есть, я хочу сказать, он мой старый товарищ и отменный пушкарь.
Варфоломей продолжал сверлить Ремедия глазами.
— А второй? Он тоже тебе знаком?
Ремедий повернулся ко второму пленнику. Тот поднялся на ноги сам, без посторонней помощи, прислонился к дереву — стоял, откинув голову, улыбался. Глядел не на Ремедия, а на встающее солнце. Могучий человечина, бородища лопатой.