Дорога в Омаху

Ладлэм Роберт

– В свете моего ослиного поведения вы, полагаю, не захотите встретиться со мной снова, – сказал Дивероу, придерживая дверцу такси, когда девушка садилась в машину.

– Дело не в вашем поведении, советник, – ответила сирена его утренних грез, снова открывая сумочку и, к облегчению Сэма, вынимая на сей раз клочок бумаги. – Просто я пробуду здесь один-два дня. И у меня не найдется ни минуты свободного времени.

– Весьма сожалею, – произнес Дивероу смущенно.

И тут его дама утреннего солнца повернулась к шоферу и назвала ему адрес.

«Боже милостивый!» –

прошептал Сэм в шоке, закрывая дверцу.

Заседание… Кларенс Дарроу… Советник… Повестка дня… И его собственный адрес, который эта девица дала шоферу.

* * *

Сидя на стуле в своем Овальном кабинете, президент Соединенных Штатов возбужденно подался вперед.

– Давай, Рибок! Давай же, сукин сын! – кричал он раздраженно. – Должен же и суд взять на себя долю ответственности в случае малейшей опасности, что в фалды наших смокингов подует ветер с этих агрессивных островов в Карибском море, не говоря уже о сверхдержавах Центральной Америки!

– Господин президент, – прогундосил уныло председатель Верховного суда, усугубляя и без того мрачное впечатление от его голоса гнусавыми нотками, вклинившимися в его речь. – Нашей правовой системой – этим детищем свободного общества – предусмотрены оперативное отправление правосудия и своевременное и адекватное возмещение нанесенного ущерба. Так что слушания по делу племени уопотами должны быть открытыми. В случае же задержки судопроизводства нам могут напомнить известную формулу: «Запоздалое правосудие есть отсутствие такового».

– Я в прошлый раз слышал от тебя, Рибок, нечто подобное, но так ничего и не понял.

– Право? А ведь я был тогда в ударе. И к тому же, как передавали мне, я считаюсь мастером вдохновенных речей.

– Но речи свои ты произносишь в соответствии с исповедуемыми тобою принципами, господин председатель Верховного суда…

– Вы хотите сказать, что я вполне искренен в своих выступлениях? – перебил президента председатель Верховного суда. – Не так ли?

– Нет, не так. Особенно если учесть все то, что известно нам о твоих делах… Мне только что звонил Винсент Манжи… Манга… ну, словом, тот малый, что ведает ЦРУ…

– В те далекие дни, когда я был еще молодым прокурором, господин президент, мы звали его Винни Бам-Бам.

– Без дураков?

– Разве придумать мне такое прозвище, сэр?

– Думаю, ты прав… Похоже, черт возьми, его оксфордская степень не так уж много и стоит.

– О какой степени вы говорите?

– Не важно, Рибок. Но что это, чистая случайность, что ты упомянул сейчас о начале своей прокурорской деятельности?..

– О, так то была пора моей юности, господин президент! – боязливо заметил председатель Верховного суда.

– Винсент это понимает. Он даже заметил, что, вероятно, было бы неправильно подходить к тебе с мерками того времени: ведь прошло столько лет! И все же всем нам необходимо сделать все от нас зависящее, чтобы прикрыть наши тылы, поскольку, судя по всему, дело племени уопотами может стать предметом обсуждения на общенациональном уровне. Оно же выходит за рамки привычного!

– Боюсь, это ваша проблема, господин президент.

Ну и если точнее, она касается в первую очередь и исполнительной, и законодательной власти. – Помолчав немного, председатель Верховного суда добавил с плохо скрытым смешком: – Как говорится, тебе и карты в руки, крошка… Апчхи!

– Рибок, старо все это!

– Простите, сэр, но у меня в носу какое-то насекомое… Я имел в виду лишь, что наш суд тут мало что может сделать. Мы не принимаем законы, мы только следим за тем, чтобы они соблюдались в строгом соответствии с великими традициями конструктивизма. Как вам известно, некоторые члены суда всерьез полагают, что дело племени уопотами может быть рассмотрено на твердой конституционной основе, хотя, конечно, они еще не приняли окончательного решения, – и лучше бы и не принимали его. В любом случае для того, чтобы провести закрытое слушание, придется весьма вольно, в духе этих поганых либералов, интерпретировать исковое заявление и прилагаемые к нему документы, скрыв при этом истинную подоплеку рассматриваемой тяжбы.

– Знаю, – произнес президент, плаксиво растягивая слова. – Это-то и расстроило Винсента. Все ваши частные мнения будут изучаться учеными, а редакторы газет, и репортеры, и черт знает кто еще станут гадить нам как только смогут. Тебя же, Рибок, ждут большие неприятности.

– Меня?.. Да я вовсе не на стороне истца! Мои реалистически мыслящие коллеги и я будем отстаивать свою позицию до тех пор, пока не положим на обе лопатки этих идиотов и ханжей, сующих нам под нос всякую чушь об «общественной совести». Мы скорее выпрем их всех из суда, чем уступим, и они это знают! Надеюсь, вы не думаете, что эти аборигены, стрелки из лука, хоть что-то значат для меня? Да они и никеля не стоят! Они ничем не лучше негров!

– Выходит, Винсент прав.

– В чем именно?

– Кажется, когда ты занимал пост помощника прокурора, наблюдалась определенная тенденция в твоих обвинительных заключениях, и дела ты возбуждал практически лишь против…

– Я действовал так во имя долга!

– Черных и латиноамериканцев, – закончил президент.

– Что правда, то правда! Они творят мыслимое и немыслимое, вы ведь это знаете!

– Все они?

– Конечно, можно и так поставить вопрос… Скажу только, что я руководствовался исключительно интересами родины: если за ними числились правонарушения, они лишались права участвовать в выборах.

– Винсент так и думал!

– К чему вы клоните, господин президент?

– Откровенно говоря, Винсент пытается тебя выгородить. С тем чтобы ты остался в истории.

– Что?

– Хотя ты и самый что ни на есть ярый приверженец неукоснительного соблюдения конституционных норм, тем не менее уопотами не симпатизируешь и, как доложили мне, даже не стал заслушивать их искового заявления. Не потому ли, что они, по-твоему, «ничем не лучше негров»? И не боишься ли ты остаться в анналах истории как занимавший пост верховного судьи расист, отбрасывавший всяческие свидетельства лишь из-за не понравившегося ему цвета кожи истцов, что и нашло отражение в окончательном решении Верховного суда?