Дорога в Омаху
Шрифт:
– Милая девочка, да мы же с тобой облазили все это чертово болото без единого приличного жилья, и все впустую!
– Это так, дорогой, но был там один тип, который как-то не вписывался в обстановку. Помнишь, я говорила тебе о нем?
– Ах, это тот неприятный молодой парень, такой мрачный? – отозвался англичанин безразличным тоном.
– О ком вы? – подался вперед Голдфарб.
– Он не мрачный, Реджи, а скорее необщительный, – возразила мужчине Даффи. – Выражался он на ломаном английском, но все, что мы ему говорили, понимал. Это
– Да о ком же вы? – вновь спросил консультант ЦРУ.
– Об одном индейце-удальце. По-моему, такое определение подходит к нему лучше всего. Ему лет двадцать с небольшим. Он все время делал вид, будто не очень хорошо понимает по-английски, и когда мы задавали ему вопросы, лишь пожимал плечами. Впрочем, вполне вероятно, что знание английского тут ни при чем. Тогда я как-то об этом не подумала, но сейчас мне вдруг пришло в голову: все это возможно потому, что нынешняя молодежь такая неприветливая, ведь верно?
– Одет он был не вполне прилично, – вмешался Реджиналд. – На нем, кажется, ничего не было, кроме набедренной повязки. В общем, зрелище омерзительное. А когда он влез с грехом пополам на лошадь, то, скажем прямо, обнаружил полное неумение ездить верхом.
– К чему вы все это? – недоумевал Голдфарб.
– Он свалился с лошади, – решила уточнить Даффи. – Да, ему явно не хватало сноровки…
– Стойте, стойте! – Голдфарб налег на стол широкой грудью. – Как я понял, тогда вы не придали особого значения встрече с этим молодым индейцем, но теперь почему-то вспомнили о нем. Не так ли?
– В свете определенных обстоятельств, милый Хай, я стараюсь ничего не забывать.
– Вы полагаете, он знал что-то такое, чего не хотел вам рассказать?
– Это одно из возможных объяснений его поведения.
– Как вы считаете, смогли бы снова найти его?
– Конечно! Я запомнила вигвам, из которого он вышел. Жилье это принадлежало ему.
– Как, они до сих пор обитают в вигвамах?
– Само собой, Хайман! – ответил Реджиналд. – Они же индейцы. Краснокожие, как вы называете их в своих фильмах.
– Здесь-то и зарыта собака, – произнес Голдфарб, взяв телефонную трубку и набирая номер. – Вигвам! Да теперь никто же не спит в вигвамах!.. – Выговорившись, он бросил гостям: – Не распаковывайтесь. – И снова переключил внимание на телефон: – Мэнни? Отправляйся к Заступу, а потом на летное поле. Поведешь «Лир» в Небраску.
У входа в большой, нарядно убранный вигвам стоял молодой индейский удалец, совершенно голый, если не считать своеобразной короткой кожаной юбки.
– Верни мне мою одежду, Мак! – вопил он в отчаянии. – Ты не имеешь права так поступать со мной! Я устал, меня тошнит от всего этого!.. Нас всех тошнит!.. Мы давно уже не живем в грязи и подобных дурацких хибарах и не обжигаем рук, готовя пищу на костре. И пользуемся туалетами, а не бегаем по нужде в эти чертовы чащобы. А раз так, верни эту злосчастную клячу Джеронимо [23] !..
23
Джеронимо (ок. 1834—1909) – вождь индейского племени апачей.
– Ты видел фильм, который состряпали они обо мне? – раздался рев из вигвама. – Сукин сын, что играет меня, шепелявит, как никто другой на свете. Никогда не слышал ничего подобного! Право же, ужас какой-то!
– А разве не ужас участвовать в той безумной шараде, в которую ты вовлек моих соплеменников? Нас уничтожат! Над нами станут смеяться во всех резервациях!
– Пока что, во всяком случае, над нами не смеются. Хотя твое высказывание по поводу того, что нас, мол, уничтожат, представляется мне любопытным.
– Подумай только, садовая голова, прошло уже три месяца – три месяца безумия! – и никакого отклика. Носимся повсюду полуголые или в костюмах, расшитых бусами, впивающимися в зад, обжигаем пальцы на кострах, обжигаемся ядовитым плющом в местах, где справляем нужду в кустах.
– Траншеи всегда составляли неотъемлемую часть воинского быта, парень. И с отсутствием женщин тоже приходится мириться: в армии иначе не бывает.
– Но мы же не в армии и я не солдат. И хочу лишь получить назад свою одежду…
– Все изменится со дня на день, сынок, – отозвался из вигвама грубый солдатский голос. – Вот увидишь!
– Ты сумасшедший, ничего не изменится ни на днях, ни в ближайший месяц или год! Эти старые перечницы в Верховном суде, вероятно, сидят сейчас в своих кабинетах и покатываются с хохоту. Я не смогу теперь работать даже в самых захолустных судах Американского Самоа… Пойми, Мак, из твоей затеи ничего не выйдет! Это был безумный замысел. Допускаю, что он, возможно, и содержал крупицу здравого смысла, но в целом тем не менее производит впечатление нелепой, смехотворной идеи.
– Вот уже сто двенадцать лет, паренек, как наш добрый народ страдает. Страдает от рук грубого, жестокого, алчного белого человека. И мы должны наконец добиться справедливого воздаяния за эти страдания, а также долгожданной свободы! Потерпим еще немного.
– Мак, но ты-то какое имеешь ко всему этому отношение?!
– Это старое солдатское сердце не делит людей на своих и чужих. И верь мне, сынок, я не подведу тебя!
– Не подведешь? Да плевать хотел я на твои заверения! Лучше верни мне одежду и скажи приставленным следить за мной тем двум идиотам, чтобы они оставили меня в покое!