Дорога в Омаху
Шрифт:
– Нет. Наверное, я в то время был во Вьетнаме.
– Оставим это, Корки! – Министр обороны швырнул трубку на рычаг.
Бригадный генерал Оуэн Ричардс, главнокомандующий стратегической авиацией, разглядывал двух довольно странных субъектов из Вашингтона – в черных пальто военного образца и темных солнцезащитных очках под темно-коричневыми шляпами, которых не сняли они даже в присутствии женщины – майора военно-воздушных сил, проводившей их в его кабинет. Подобную неучтивость Ричардс приписал негласному воинскому кодексу, которого сам он никогда не признавал.
Однако довольно скоро Ричардс убедился в том, что странность в поведении его гостей обусловливалась отнюдь не недостатком учтивости. Просто они были сумасшедшими, чем, возможно, объяснялось и то, что и в этот теплый летний день они не посбрасывали с себя тяжелые пальто военного покроя и темные шляпы и не сняли дымчатых солнцезащитных очков в бесспорно тускло освещенном кабинете генерала: все жалюзи были плотно закрыты, дабы не допустить в помещение ослепительных лучей предзакатного солнца. «Психи какие-то, да и только!» – резюмировал Оуэн.
– Джентльмены, – начал он размеренно-спокойным тоном, несмотря на внутреннюю настороженность, заставившую его открыть незаметно нижний ящик стола, где он держал оружие. – Безусловно, раз вас пропустили сюда, значит, у вас есть на то право, и все же я прошу вас предъявить мне ваши документы, чтобы и я смог взглянуть на них. – И тут же, выхватив из ящика револьвер сорок пятого калибра, Ричардс взревел внезапно: – Прекратите шарить под пальто, а не то я разнесу вас обоих в клочья!
– Вы же сами просили нас предъявить вам наши документы, – заметил человек слева.
– И откуда, полагали вы, смогли бы мы достать их, как не из-под пальто? – вторил ему человек справа.
– Берите бумаги двумя пальцами! Замечу только, что вы засунули внутрь всю руку, так сразу же размажу вас обоих по стенке!
– Ваш военный послужной список вполне оправдывает столь чрезмерную подозрительность!
– Вы правы: я провел в Вашингтоне два года… А теперь положите документы на стол. – Оба так и сделали. – Черт побери, разве ж это документы! Бумаженции какие-то, к тому же написанные от руки!
– Но зато с подписью, которую вы должны были бы узнать, – произнес агент слева. – И с номером телефона, несомненно, знакомым вам. Не будете ли вы любезны сами убедиться в этом?
– С теми филькиными грамотами, что вы подсунули мне, я вынужден буду обратиться в канцелярию президента, чтобы удостовериться в подлинности ваших полномочий. – Ричардс поднял трубку телефона экстренной связи, нажал четыре кнопки и тотчас вздрогнул, услышав голос министра обороны. – Да, сэр… Да-да, распоряжения получены. – Генерал повесил трубку и, обратив на вторгшуюся в его кабинет пару огненный взор, прошептал: – Весь Вашингтон рехнулся!
– Нет, Ричардс, не весь, а лишь кое-кто, – возразил агент справа, понижая голос. – Все должно храниться в строжайшем секрете. По-видимому, вам следует поспешить с отдачей приказов, так как завтра с восемнадцати ноль-ноль деятельность командного центра стратегического воздушного контроля скорее
– С чего это?
– Осуществление данной акции выдается за проявление уважения к дебатам по поводу решения, чреватого принятием нового закона, неприемлемого для нас, – ответил агент слева, чьи глаза по-прежнему укрывались таинственно за стеклами солнцезащитных очков.
– О каком законе ведете вы речь? – завопил генерал.
– О том, что, по всей видимости, ориентирован на комми, – молвил эмиссар из столицы. – Они внедрили в Верховный суд своих людей.
– При чем тут комми? О чем вы там, черт бы вас побрал, толкуете? Ведь у них – «гласность», «перестройка», а этот суд – всего лишь передаточный механизм, который легко может быть заменен!
– Вы, наш друг боевой, принимаете желаемое за действительность. Постарайтесь усвоить своим бронированным умом всего лишь одну вещь: мы никому не уступим базу! Это наш нервный центр!
– Кому не уступите?
– Так уж и быть, скажу. Кодовое название предмета нашей беседы – «УОПТАК». И это все, что вам следует знать. Спрячьте эти сведения под свое сомбреро.
– Уоп… атака?.. Уже не вторглась ли в Омаху итальянская армия?
– Этого я не говорил. Этническая галиматья не имеет к нам никакого отношения.
– Так что же тогда вы сказали?
– Все это сверхсекретно, генерал. Это-то вы можете понять?
– Может – могу, а может – нет. А как с моими четырьмя самолетами, что поднимутся завтра в воздух?
– Да так вот: «Помоги мне сесть, Скотти!», а потом: «Помоги мне подняться, Скотти!»
– Что?! – заорал Оуэн Ричардс, срываясь со стула.
– Мы слушаем, что говорит нам начальство, и вы, генерал, должны делать то же самое.
Элинор Дивероу и Арон Пинкус с побледневшими лицами, разинутыми ртами и остекленевшими глазами сидели рядышком на двухместной кожаной кушетке Сэма Дивероу в кабинете, оборудованном им лично для себя в реставрированном викторианском особняке в Уэстоне, штат Массачусетс. Они оба молчали, поскольку лишились дара речи. И неудивительно: нечленораздельное бормотание, стоны, бульканье, исходившее из уст Сэма, – это все, что услышали они в ответ на заданные ими вопросы. Ничто не изменилось и после того, как Сэмюел Лансинг Дивероу, потрясенный налетом на его шато-берлогу, пригвоздил себя к стене, широко расставив руки и раскрыв ладони в стремлении хоть что-то прикрыть из изобличавших его фотоснимков и газетных вырезок.
– Сэмюел, сын мой, – произнес наконец престарелый Пинкус, вновь обретя голос, но на уровне хриплого шепота.
– Пожалуйста, не надо! – взмолился Дивероу. – Ведь точно так же обращался ко мне и он!
– Кто «он»? – пробормотала Элинор не своим голосом.
– Дядюшка Зио…
– У тебя нет дяди по имени Си О, если, конечно, ты не имеешь в виду Симора Дивероу, который женился на кубинке и переехал в Майами.
– Не думаю, что он его имеет в виду, милая Элинор. Если память не подводит меня, старика, то, как узнал я во время кое-каких переговоров в Милане, «зио» – это и есть «дядя», а где еще, как не в Милане, мог бы найти наш поверенный новых «дядюшек»? Если переводить буквально, то ваш сын говорит: «Дядюшка Дядя», – вы понимаете?