Дорога надежды
Шрифт:
— Помню, ей называл имя нашей матери Молине, когда навещал нас в Квебеке.
Из-за двери донеслись торопливые шаги и возбужденные голоса.
Жена Жосслена походила на свою сестру, мадам Веррьер. Как и та, она была красивой, крепко стоящей на обеих ногах и в то же время радушной дочерью Канады, уже во втором поколении. Она родилась на этой земле и привыкла делить с мужчинами все опасности и радоваться вместе с ними успехам. При всем ее воодушевлении в ней чувствовалась хозяйская хватка. Еще не дойдя до дома, Анжелика поняла, что именно она держит все здесь в руках. Несомненно, у нее просто не было иного выбора, ибо ее супруг, как видно, мало интересовался хозяйством
— Ты бы все-таки мог чиркнуть нам весточку! — упрекнула Анжелика брата, стоило им остаться с глазу на глаз.
Мать семейства покинула их, чтобы заглянуть в кухню и приготовить для Анжелики с Онориной комнату — она настояла, чтобы они остались ночевать.
— Чиркнуть?! Но кому? — удивился Жосслен. — Мне не очень-то хотелось расписываться в неудачах. Да и вообще, я забыл, что умею писать, почти разучился говорить! Чтобы добраться до Виргинии или Мэриленда, мне надо было забыть, что я француз, кроме того, во всех английских колониях надо быть протестантом. Я же был никем. Я был просто при протестантах, рядом с ними, я был пареньком, захотевшим посмотреть страну. Какой от меня прок?
Никакого. Учился ли я? Чтобы стать писарем, нотариусом, судебным секретаришкой? Кто бы забрел к французскому нотариусу? Я повсюду оставался иностранцем. Я чувствовал себя в окружении чужаков, чуть ли не врагов. Я обучился английскому, однако это только портило мне нервы, потому что мой акцент вызывал у людей ухмылку. Как-то раз у дверей таверны один француз посоветовал мне: «Раз ты не гугенот, отправляйся-ка в Новую Францию, тебе можно». Я решил добраться до Олбани-Орандж, бывшего голландского форта. Из меня не вышло ни искателя приключений, ни умелого охотника. Дикари поднимали меня на смех.
— Мальчики из рода Сансе всегда отличались чувствительностью.
— А все потому же! Ведь мы не были никем: ни крестьянами, ни дворянами, мы были бедны, но считались богачами; нам нужно было заботиться о своем статусе, поэтому отец, стремясь дать нам образование, занимался разведением ослов и мулов. Ясное дело, мы вызывали всеобщее презрение.
Анжелика подумала: Жоффрею удалось в Аквитании блестяще вырваться из порочного круга, из-за которого дворянство и впрямь пребывало в параличе…
— Но и ему пришлось платить, и немало, — невольно сказала она вслух.
— Возможно, у девочек Сансе было лучше с характером, чем у нас, потому что у них было больше возможностей.
— Нет, Жосслен. Я ведь помню твои последние слова: ты хотел предостеречь меня, чтобы я отвергла ожидающую меня судьбу, быть проданной какому-нибудь богатому старику или тупому и грубому дворянчику по соседству.
— Верно, судьба девушек из нашего рода казалась мне еще более безнадежной: ведь сестрам не было дороги из этих затерянных поместий, им оставалось либо похоронить себя с юных лет либо быть проданными в рабство.
Вот теперь она снова видела перед собой того, прежнего юношу, который бросил ей: «Поберегись!» Да, это был он, ее брат. Она мысленно проделала его скорбный путь, его одинокое путешествие по английским колониям, где ему приходилось мало-помалу расставаться с хламом, в который превратился его былой гонор дворянчика-паписта; он сменил имя, сперва отказывался ломать язык чуждой речью, а затем понял, что лишается и собственной, ибо она вызывала неприязнь и навлекала на него беду. По той же причине он забросил и свою религию, к которой,
— О, да, действительно! — согласилась Анжелика. — Бедный наш дедушка, как он горевал!
Все, чему он научился во французских коллежах, где прилежно склонялся за партой, аккуратно макая перо в чернильницу, оказалось ни к чему не пригодным и было решительно отброшено. В дикой стране, куда он отправился, дети природы не имели понятия о письменности, и перо служило лишь для того, чтобы красоваться в замасленных лохмах индейца или венчать содранный с недруга скальп.
Он был хорошим всадником, но, увы, тут ему не попадалось лошадей.
Фехтование? Какой прок от шпаги в стране, где говорят на языке мушкетов, а то и тесаков, топоров и просто дубин?!
Скитания забросили его на озеро Причастия note 22 , где иногда встречались друг с другом французские и английские охотники. В этих краях, где границы между Новой Англией и Новой Францией почти не существовало, ибо она была предметом постоянных раздоров, он сумел незаметно перейти от своих английских спутников-протестантов к соотечественникам-французам, католикам, с озера Причастия — на озеро Шамплейн.
Note22
Озеро Джордж — Прим. авт.
В форте Сент-Анн он назвался чужим именем — Жос Лу, «Волк». Там он вкусил напоследок пива с другом, французом-гугенотом с Севера, тем самым валлонцем, который сообщил о нем Молине, вспомнив выдуманное имя, под которым Жосслен предстал перед командиром форта. После этого он долго не открывал рта.
— В этот самый момент, — сказал Жосслен, — я и сделался немым.
Он перезимовал в форте Сент-Анн, помогая валить и перетаскивать деревья, считать связки шкур, чистить оружие и чинить снегоступы. По весне он снялся с места, добрался до реки Святого Лаврентия вблизи Сореля, а потом и до Монреаля. Здесь он и повстречал Бриджит-Люсию, которая стала его женой.
— Как же тебе удалось разбогатеть?
— Я совершенно ничего не предпринимал для этого. Какое там богатство? Я же говорю, что с багажом, который у меня был, я ни на что не мог рассчитывать.
Охота? Но на кого охотиться? Здесь не охотятся, а просто собирают шкуры, добытые охотниками-индейцами. В юности, в Пуату, мне приходилось ходить с отцом на волка, на кабана. Но в Монреале хватает мяса. Здесь больше не питаются дичью в отличие от затерянных фортов. Так что о конно-псовой охоте можно было не вспоминать. Да, в компании нашего соседа Исаака Рамбура я научился мастерски трубить в рог, но скажи, какую службу это могло мне сослужить в Новом Свете, где одной хрустнувшей под ногой веточки может хватить, чтобы лишиться волос?