Дорога к тебе
Шрифт:
— Правда? — Глаза Рэйчел расширились. — Но как же это произошло? И почему ты уехал?
— Получил стипендию. Потом учеба-работа. И отчаяние. Мне пришлось уехать — я не могу ужиться со своими.
— Но почему? — спросила она таким невинным тоном, что Джек не смог ей не ответить.
— Они злые. Всегда всех критикуют, чтобы скрыть собственные недостатки, хотя единственное, чего им в действительности недостает, — это честолюбие. Мой отец мог бы добиться всего, чего захотел, — он толковый парень, — но нет, сидит себе на фабрике по переработке картофеля и не вылезает оттуда.
— Мне так жаль!
Джек улыбнулся:
— Ты не виновата.
— Тогда, выходит, ты не часто бываешь дома?
— Не часто. А ты? Ездишь в Нью-Йорк?
Рэйчел наморщила нос:
— Я не люблю больших городов. Когда я там, приходится делать вещи, которые я ненавижу.
— У тебя там есть подруги?
— Не много. Я никогда не любила толпу. А как ты? У тебя есть сосед по комнате?
— Нет, и никогда не будет, по крайней мере того же пола — мне это слишком надоело дома. Что тебе больше всего нравится в Тусоне?
— Пустыня. А тебе?
— Санта-Каталинас.
Ее глаза — скорее золотистые, чем карие, — снова вспыхнули.
— Ты любишь ходить в походы?
Он кивнул.
— Я тоже. Но как ты находишь на это время? Ты изучаешь полный курс? Сколько часов в неделю ты тратишь на Обермейера?
Джек ответил на ее вопросы и задал свои. Когда она не задумываясь ответила, он спросил снова, она, в свою очередь, тоже. Казалось, ей было действительно интересно знать, где он был, что делал, что любит и что нет. Они проговорили без умолку до тех пор, пока одежда Рэйчел не была выстирана, высушена и аккуратно сложена. Когда они покинули прачечную-автомат, Джек знал о Рэйчел втрое больше, чем о Селесте.
Восприняв это как некий знак свыше, он на следующий день порвал с Селестой, позвонил Рэйчел и пригласил ее на пиццу. Они продолжили разговор с того самого места, на котором остановились в прачечной.
Джек был очарован. Раньше он никогда не вел подобных разговоров, ни с кем не делился своими мыслями, предпочитая держать их при себе, но с Рэйчел он чувствовал себя… спокойно. Умная и мягкая, такая же одинокая, как и он, она тоже стеснялась раскрывать душу перед фактически незнакомым человеком, но они инстинктивно доверяли друг другу.
Они стали неразлучны — вместе ели, вместе сидели на занятиях, вместе рисовали. Они ходили в кино, гуляли на природе. Перед занятиями они обнимались на своих любимых скамейках, но прошла целая неделя, прежде чем они стали окончательно близки.
Теоретически неделя — это вовсе не срок. На практике же, учитывая, что их так тянуло друг к другу, а на дворе стоял век свободной любви, это была целая вечность. А их, несомненно, тянуло друг к другу. Джека мгновенно возбуждали тонкие пальцы художницы и ее красивые руки, он не мог отвести взгляда от ее бедер. Груди под блузкой были маленькими, но очень красивыми — по крайней мере такими он себе их представлял. То, что он не знал этого наверняка, только разжигало любопытство Джека.
Влекло ли ее к нему? Ну, когда
Но он этого не сделал, потому что испугался. До этого у него никогда не было подобных отношений с женщиной — не в физическом смысле, а в эмоциональном, когда сердца распахиваются навстречу друг другу. Рэйчел он мог без опаски сказать о том, что думает и чувствует. Не зная, как на это может повлиять секс, Джек не приглашал ее к себе и не приходил к ней на квартиру, он даже старался ее не целовать.
Эта неделя показалась ему целой вечностью. Когда Рэйчел пригласила его на ужин, он уже не мог ждать — и она, очевидно, тоже. Джек едва успел войти, как они стали целоваться. Все больше распаляясь, они двигались вдоль стены и в конце концов упали на кровать. Одежда полетела во все стороны, и Джек оказался на седьмом небе — о таком всепоглощающем слиянии Джек мечтал всю жизнь.
Когда это кончилось, Рэйчел села на кровать с карандашом и бумагой и стала его рисовать. Этот рисунок сказал ему все. Своими руками и своим сердцем она изобразила его совсем другим — таким прекрасным, каким он никогда не был. Она стала его ангелом, и он по уши в нее влюбился.
Глава 2
Комната ожидания хирургического отделения находилась на втором этаже, в конце длиннющего коридора. Опустившись в кресло, Джек сложил руки на груди и стал неотрывно смотреть на дверь. Он очень устал, и только страх заставлял его держать глаза открытыми.
Прошло не менее пяти минут, прежде чем он осознал, что находится здесь не один. С соседней кушетки за ним внимательно наблюдала какая-то женщина. Она смотрела настороженно, но, когда Джек взглянул на нее, не отвела взгляда.
— Это вы Кэтрин? — наконец спросил он, и женщина криво улыбнулась.
— А почему вы удивились?
Надо было ответить более дипломатично, но он слишком устал и слишком перенервничал.
— Потому что у вас нет ничего общего с моей женой, — пристально глядя на нее, ответил Джек. В Рэйчел все было естественно — волосы, лицо, ногти, а вот у этой женщины все, напротив, было ненатуральным — от темных ресниц и накрашенных ногтей до волос, переливающихся различными оттенками и уложенных в пышные пряди.
— Бывшей женой, — поправила Кэтрин, — а внешность бывает обманчивой. Значит, вы Джек?
Он едва успел кивнуть, когда дверь открылась и на пороге появился врач. Мятый халат, короткие каштановые, с густой проседью, волосы всклокочены.
Вскочив на ноги, Джек подбежал к доктору прежде, чем дверь успела захлопнуться.
— Я — Джек Макгилл, — сказал он, протягивая руку. — Как она?
Врач пожал протянутую руку.
— Стив Бауэр. Она в послеоперационной палате. Операция прошла хорошо. Жизненные показания в норме, она дышит самостоятельно. Но пока что не пришла в сознание.