Дорога дорог
Шрифт:
– Ты мужчина, и я принимаю свадебный дар. Дия будет твоей женой! – торжественно произнес Сасф, придавая соответствующее случаю выражение своему круглому, пышущему здоровьем и довольством лицу. Про себя он подумал, что дурацкая размолвка с Тофуром закончилась к обоюдному удовольствию. Дия не будет больше плакать по ночам, будущий зять показал себя героем, а ему не надо опасаться, что Тофур, замяв под кустом его дочь, сделает ей ребенка и, подобно отцу своему, удерет искать судьбу где-нибудь в чужих краях.
– Неси усача во двор. Дия, позови мать, надо разделать рыбину, пока не протухла.
– Как ты поймал такую громадину, такую
– А вот так! – Тофур крепко обнял ее.
– Это еще что за безобразие! – послышался голос матери Дни, вышедшей из дома с большой плетеной корзиной и двумя ножами в руках. – Ишь шустрый! Лучше иди о свадьбе подумай, жених! Чем народ кормить-потчевать будешь? А ты нож бери, потроши рыбину, успеешь еще со своим удальцом помиловаться!
Расцепившись, новоиспеченные жених и невеста отпрянули в разные стороны, однако Тофур напоследок успел шепнуть Дии:
– Как все утихнет, не спи смотри. Я тебя за хлевом ждать буду.
Отнеся усача за амбар, Тофур заглянул в лавку и скоро из разговоров присутствующих понял, что Заруг и его спутники разыскивают трех ночевавших недавно в их деревне незнакомцев и нуждаются в проводнике. Когда Заруг и Уиф вышли из лавки проследить, как устраиваются на ночлег их подчиненные, будущий тесть сообщил юноше, что если тот согласится быть проводником пришлых, то он, Сасф, обещает приготовить к его возвращению все необходимое для свадьбы. Предложение это пришлось очень не по душе Тофуру, кое-кто из деревенских, сидевших рядом с ним за длинным дощатым столом, тоже возмутился, обвиняя Сасфа в том, что тот посылает будущего зятя на верную смерть. Эти-то хмельные выкрики, из которых Тофур понял, что, вернувшись из джунглей, станет для односельчан настоящим героем, да еще мысль об отсутствии денег на устройство большого свадебного угощения и заставили его дать согласие.
Поэтому, когда Сасф, расписав ужасных насекомых, которыми кишат джунгли, перешел к рассказам о чудовищных птицах, гадах, зверях и глегах, о которых не имел, разумеется, ни малейшего представления, юноша даже не улыбнулся. Ясно было, что говорит все это лавочник не только из любви почесать языком или желания предостеречь пришлых, но и для того, чтобы набить цену его, Тофура, услугам. И это Сасфу таки удалось. Пять круглых, полновесных, блестящих золотых монет – деньги в здешних краях неслыханные – перекочевали из рук Заруга к Сасфу.
– Нет, нет, деньги я должен получить сейчас, иначе он с вами никуда не пойдет, – решительно заявил лавочник своему гостю, когда тот пообещал расплатиться с самим проводником по окончании похода. – Если вам удастся отыскать в джунглях тех, кто вам нужен, то, быть может, у вас пропадет охота платить, а нам бы не хотелось, чтобы с нашим охотником произошло какое-нибудь несчастье. Или чтобы он вернулся к нам без денег. Если же вы не вернетесь, а такое очень даже возможно, мне придется искать для своей дочери нового жениха и некому будет возместить нам ущерб, причиненный потерей этого. – Сасф ласково похлопал Тофура по плечу.
Разговор этот крайне не понравился юноше, а слова Сасфа о том, что в случае его гибели Дии придется искать нового жениха, придали ему решимости, когда дочь лавочника, услышав его свист, вышла к хлеву. Она устала за весь этот шумный, бурный, не похожий на другие день, и, если бы не слова Сасфа, Тофур, тоже изрядно
Ему мешала ее тесная рубашка, руки, которыми она пыталась прикрыть грудь и живот. Почувствовав, что детские игры кончились и сейчас все будет всерьез, Дия по-настоящему испугалась. И Тофура – того, что он намеревался с ней сделать, и того, что сопротивлением своим может разозлить жениха, получившего на нее сегодня в глазах односельчан некоторые права. Откажи она ему – он легко может найти утешение у какой-нибудь ее подруги, они и раньше, встречаясь с ним, глазки строили, а после победы над усачом и подавно мимо не пройдут, и станет она для всей деревни посмешищем, позором отца и матери.
Ласки юноши, быть может несколько грубые после выпитой им чимсы, становились все откровеннее, и цели своей они достигли – страх и стыд были забыты. Девушка, сделавшаяся в его руках мягче воска, начала тихо постанывать, покусывать губы, подбородок и плечи Тофура и наконец, обессилев, что-то жарко зашептала ему в ухо. Он улыбнулся, поднял ее на руки и отнес в хлев. Хрюкающие и блеющие обитатели его были возмущены этим вторжением, но знакомый, хотя и слабый голос Дии успокоил их, и Тофур, уже не опасаясь, что их заметят хозяева дома или пришлые, приступил к обязанностям, выполнение которых он не мог откладывать до официальной церемонии, поскольку не знал, суждено ли ей состояться.
Сначала его смущали жалобы Дии на то, что солома, постеленная для хрюшек, колкая и грязная, что она испачкает рубаху и оцарапается, но, оставшись в чем мать родила, девушка перестала жаловаться и после первого крика боли и неизбежных слез только тихо стонала, позволив будущему мужу делать с собой все, что он пожелает.
3
Серое бревно стремительно, словно пущенная из лука стрела, вылетело из переплетения лиан прямо в грудь Мгала. Готовый ко всяким неожиданностям, северянин отшатнулся и все же полностью избежать удара не смог. Бревно задело его по касательной, содрало кожу с правого плеча и в мгновение ока превратилось в гигантского удава, серо-голубую чешую которого украшали ярко-желтые пятна. Сбитый с ног, оглушенный падением, Мгал откатился в сторону, вскочил на ноги, вырвал из ножен меч, но удав оказался проворнее. Хвост его, подобно чудовищной плети, опустился на плечи северянина, тугие кольца молниеносно обвили тело.
Просвистевшее в воздухе копье вонзилось в одно из змеиных колец, тело удава развернулось, подобно пружине, голова приподнялась локтей на пять над землей, откинулась назад, готовясь нанести сокрушительный удар новому противнику, но броска не последовало – верхняя половина громадного гада продолжала угрожающе извиваться, нижняя же замерла, будто парализованная.
– Ты перебил ей позвоночник! – крикнул Гиль. Из тускло посверкивающего металлического жезла, оказавшегося в руках чернокожего мальчишки, вырвался тонкий, как игла, луч ослепительно белого пламени. Скользнув по влажному, зашипевшему перегною, он коснулся удава, и срезанная ромбовидная голова его со злобно оскаленными клыками мягко стукнулась оземь. Тело, свиваясь в петли и кольца, продолжало еще некоторое время фонтанировать кровью, но и оно вскоре затихло.