Дорога дней
Шрифт:
Но парон Рапаэл и тикин Грануш уже ушли в дом.
НАПРЯЖЕНИЕ НЕ СПАДАЕТ
Домой я не пошел.
Вечером сидел на церковном дворе, свесив ноги в высохшую канаву.
Мне было тяжело и муторно, в сердце бушевала ярость. Я вспомнил бессчетное количество обид, причиненных мне пароном Рапаэлом и тикин Грануш. Каждой из них было достаточно, чтобы распалить меня, вызвать чувство мести, но все вместе они обозначали что-то новое, что, как нож, ранило и кромсало меня и в то же время роилось смутными мыслями,
Но больше всего беспокоило меня то, что сказал парон Рапаэл: «С этого дня — вон из моего двора!»
Это относилось не только ко мне, не только к нашей семье, но и к Мариам-баджи, к семье Газара и ко всем остальным.
«Куда же мы денемся?» — думал я. Мир в моем представлении ограничивался нашим и соседскими кварталами, где в каждом доме уже кто-нибудь жил. И потом, как же можно перенести столько вещей: нашу тахту, стол, комод Газара?
В моей короткой жизни радость никогда еще не омрачалась так горько, как в этот день, в день, когда я закончил первый класс, да еще с похвальной грамотой.
Как же я теперь пойду домой, как посмотрю людям в глаза?
Как покажусь во дворе? Я, своей выходкой навлекший столько бед!
Больнее всего было думать о том, что мать заплачет пригорюнившись, а отец станет утешать ее (как это уже было однажды) тяжело ранящими меня словами:
«Не плачь, Вардуш-джан, не плачь. Э-эх, судьба наша горькая, вот и наградил нас господь таким чадом…»
Только при мысли об этом к горлу подкатывал комок, глаза наполнялись слезами, и я, то и дело пошмыгивая, утирал нос о рукав моей поношенной блузы.
А сумерки сгущались…
На церковном дворе таинственно шелестели тополя, дикие сизые голуби, ютившиеся под церковным куполом, воркуя, возвращались домой.
Расплывчатое чувство страха овладело мною. «Что я буду делать тут один, ночью, когда станет совсем темно и выползут на ночную прогулку все лохматые и злобные псы Кантара? — думал я. — Эх, хоть бы ребята были здесь: Амо, Погос, Чко… Нет никого. Интересно, что они сейчас делают?» Ребята не знали, где я, а сам я не мог пойти к ним.
Вечерняя служба в церкви давно уже кончилась, немногочисленные служители разошлись, и прошло немало времени с тех пор, как, заперев церковные двери, ушли звонарь Барсег и отец Остолоп: первый — домой, а второй — в кофейню черного Арута.
По ту сторону деревянной церковной ограды торопились запоздалые прохожие, далеко у вокзала гудел паровоз. В маленьком городке наступала ночь, темная и неуютная.
Уже давно я не сидел, а лежал, уткнувшись лицом в дно высохшей канавы и сжавшись в комок от страха.
И незаметно для себя я заснул, усталый и разбитый дневными переживаниями.
— У-чи-тель!.. Ра-ач!.. У-чи-тель!.. — донеслось до меня.
Я открыл глаза и не сразу все понял.
— У-чи-тель! — послышалось снова, на
В ту же минуту в ноги мне скатился маленький черный клубок. В ужасе я закричал, а «клубок» стал лизать мне лицо. Это был песик Погоса — Дро.
Во двор через ограду перескочили два темных силуэта.
— Рач…
Это Амо и Погос пришли за мной.
— Ну, чего ты тут сидишь! Все с ног сбились, тебя разыскивают, — сказал Погос.
— А что же мне делать? — со слезами в голосе ответил я.
— Мать там извелась вся…
Сердце мое сжалось, я снова засопел.
— Ну-ну, ты же не девчонка, — убеждал Погос.
Амо исчез.
Как же я теперь пойду домой, как посмотрю людям в глаза?
Я все плакал, Погос сидел рядом, утешая меня и подбадривая, когда вернулся Амо, но не один, а с товарищем Суреном, который, громко смеясь, вошел через ворота и, не дойдя до меня, сказал:
— Поглядите-ка на этого мужчину! И не стыдно тебе? Ну, вставай же!
Я поднялся.
— Домой шагом марш! — шутя скомандовал он.
Мы вышли из церковного двора. Я все еще потихоньку плакал.
— Хватит, — сказал товарищ Сурен и погладил меня по стриженой голове.
Рука у него была тяжелая, он даже не погладил, а слегка хлопнул меня по голове, но, не знаю почему, я успокоился и вспомнил, как поглаживал мне шею отец в день моего поступления в школу.
— Так ведь он же выгоняет всех!..
— Ну, это мы еще посмотрим, — спокойно ответил товарищ Сурен.
Амо и Погос победно шагали впереди нас.
Мы еще не дошли до дома, когда я вдруг спросил:
— Товарищ Сурен, а парон Рапаэл капитал?
— Капитал, — твердо ответил он.
В конце улицы послышались какие-то возгласы, и спустя несколько минут я очутился в объятиях матери и Мариам-баджи, которые целовали меня, вырывая друг у друга…
СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ
Следующий день был воскресный.
Когда я проснулся, кругом было непривычно мирно, приумолкли деревянные молотки жестянщиков. Луч солнца, упавший через единственное оконце, поблескивал на сваленных в углу инструментах отца — это означало, что уже полдень.
Я проснулся, и мною сразу же овладело неприятное чувство, молниеносно всплыли в памяти прошедшие события, и мысль лихорадочно заработала. Полузакрытыми глазами я осторожно оглядел комнату. Родителей не видно, только в углу, перед треугольным осколком некогда большого зеркала, причесывалась Зарик. На лице ее не было видно никаких следов волнения. Странно. Занятие Зарик так противоречило моим мыслям и чувствам, что на минуту мне показалось даже, будто все это я вижу во сне. Тут послышался и ее голос (Зарик запела что-то), тогда я ущипнул себя за ногу, чтобы убедиться, что не сплю, и тихо позвал: