Дорога дней

Гюльназарян Хажак Месропович

Если в первый день Погос ошарашил нас известием, что голуби его не интересуют, то уже на третий он, а с ним и Амо решительно высказались против катания на стеблях подсолнухов. Взамен они раздобыли где-то настоящий футбольный мяч и гоняли его со сверстниками на церковном дворе, приводя в ярость отца Остолопа.

— Проклятые! — ругался он. — Сатанинское отродье!

Но это ему не помогало, ребята продолжали игру. Только когда отец Остолоп уходил, кто-нибудь говорил вполголоса:

— Иже еси

на небеси…

И хохотали во всю глотку.

Из школы Амо и Погос приносили бутылки и колбы, мастерили из досок и жести какие-то странные вещи, именуемые «моделями». Нас сжигали зависть и любопытство, а на все наши расспросы они снисходительно улыбались, приговаривая:

— Да ну вас, все равно ничего не поймете…

Мы не обижались — ведь они были правы.

Тем не менее ребята кое-чем все же делились с нами, объясняли, но это только больше путало нас.

А как-то мы услышали от них вот о чем.

В лагере Амо и Погос заинтересовались самолетом и парашютом. О самолете имели представление и мы с Чко. Раза два мы видели самолет в небе. Знали, что он сделан из дерева и железа, что в нем такой же мотор, как в автомобиле. Знали также, что с самолетов сбрасывают листовки, и поэтому, когда в воздухе кружил самолет, мы вместе со всеми выбегали на улицу и кричали:

— Айлоплан, кинь бумажки! Айлоплан, кинь бумажки!..

А о парашюте мы ничего не знали, не видели, не слыхали, и впервые о нем нам рассказали Амо и Погос.

— А для чего этот парашют? — спросил Чко.

Мы все снова собрались на церковном дворе. Был вечер. Герои дня — Погос и Амо — сидели на ступеньках церкви, а я, Чко и остальные малыши окружили их.

— Парашют для того, чтобы прыгать с самолета, — сказал Амо.

— Да ну?..

— Точно, — подтвердил Погос.

— А кто прыгает?

— Кто захочет.

Ответ Погоса, конечно, нас не удовлетворил.

— А зачем надо прыгать?

— Ну, если самолет в воздухе испортится, что будешь делать?

— А зачем ему портиться?

— Ну откуда я знаю! — разозлился Амо.

Мы испугались, что они рассердятся и не расскажут нам про парашют, поэтому Чко сказал примирительно:

— Ну ладно, испортится, а потом?

— Вот тогда летчик и выпрыгивает с парашютом, — сказал Амо.

— А этот парашют, ребята, — вставил Погос, — просто как зонт. Раскрывается, и человек уже не падает, а плавно опускается на землю.

Мы допоздна проговорили о парашюте. Мы с Чко так и не поняли, почему зонт поддерживает человека, но устройство парашюта до мельчайших «технических подробностей», среди которых самым основным было его сходство с зонтом, мы усвоили.

Домой я возвратился взволнованный, смятенный, и всю ночь мне снились зонты.

Следующий день был воскресный. Когда я

проснулся, родители куда-то собирались.

— Быстренько умойся, — приказала мать, — выпей чаю, и пойдем.

— Куда?

— К тете.

Я очень любил ходить к тетке — у них был такой большой фруктовый сад, — но в тот день отказался:

— Не пойду.

— Почему? — удивилась мать.

— Уроки надо учить, уроки, — озабоченно ответил я.

— Ну, как знаешь, — сказала мать. — Только смотри не шали.

Я остался один и решил исполнить задуманное.

А задумал я вот что.

Несколько лет назад, когда мой отец болел не так часто, была у него своя лавка на Кантаре. Раньше, слушая рассказы матери или соседа, я представлял ее такой же большой, как у парона Рапаэла. Но вскоре узнал, что лавка-то вся валяется вместе с разным хламом у нас дома под тахтой. Это был огромный зонт, вернее, толстая, как рукоятка лопаты, палка, над которой раскрывался сшитый из белой когда-то бязи купол. Просто-напросто каждый день в своем углу на Кантаре отец втыкал его в землю рядом с ящиком с инструментами и работал в его тени, чтобы солнце не припекало голову.

Вытащить зонт из-под тахты было делом минутным. Я раскрыл его, проверил металлические спицы и, закрыв, потихоньку выскользнул из дому.

Через минуту я уже расхаживал по рапаэловской крыше, которая была выше всех других. Во дворе под тутовым деревом сидели на тахте Грануш, Мариам-баджи, Србун и о чем-то беседовали, а Каринэ копалась в огороде.

На крышу я пробрался незаметно, мог так же незаметно и спрыгнуть, но мне хотелось, чтобы все видели мою храбрость, и поэтому, стоя уже на самом краю с раскрытым зонтом, я крикнул:

— Парашют, парашют!.. — и, крепко ухватившись за ручку зонта, спрыгнул с крыши.

— Вай, ослепнуть мне! — закричала Мариам-баджи и, ударяя руками по коленям, бросилась ко мне, а за нею все остальные.

Еще в воздухе спицы «парашюта» прогнулись, зонт вывернулся, потом обвис, и я камнем шлепнулся на землю. От острой боли в ноге я закричал.

У Мариам-баджи подкосились ноги, и она хлопнулась на колени. Остальные подбежали и подняли меня. На земле рядом со мной валялся исковерканный зонт.

Очнулся я дома, на тахте. У изголовья плакали мать и Мариам-баджи, какой-то очкастый мужчина ощупывал мою левую ногу.

— Доктор это… — послышался сзади чей-то шепот.

Действительно, это был доктор, который с помощью сестрицы Вергуш перевязывал мне колено.

А рядом стояли отец и парон Рапаэл.

Закончив дело, доктор пошел мыть руки, мать заторопилась за ним с чистым полотенцем. Вскоре, вытирая руки, доктор снова вошел в комнату.

— Пройдет, — сказал он, — ничего страшного.