Дорога дней

Гюльназарян Хажак Месропович

Амо относился к происшедшему философски.

— Голубь что, — говорил он, — дело не в голубе, только вот получается, что раз ты сильный, так и гуляй как хочешь!

Ну и решили мы отомстить Хачику. Стали обдумывать, как бы это сделать.

Чко вспомнил о кувшинах, расставленных на крыше Хачикова дома, и его предложение показалось нам блестящим.

С утра мы засели на соседних крышах. Амо подал знак, и в злополучные кувшины полетели камни. Послышался короткий, сухой треск. Выскочивший из дома Двухэтажный Овак замахал руками, как крыльями ветряной мельницы:

—

Вай, бессовестные, разбойники!..

Мы быстро посыпались с крыш. Но, когда я спрыгнул, кто-то крепко схватил меня за руку.

Хачик хорошенько избил меня, а отец, заняв у парона Рапаэла три рубля, уплатил стоимость разбитых кувшинов и коротко приказал:

— Чтоб я тебя больше не видел с этими паршивцами!

МОЯ МАЛЕНЬКАЯ УДАЧА, И СНОВА О ЗАГАДКЕ КАПИТАЛА

Понятно, что невозможно подчиниться воле отца. Он вскоре и сам это понял. Мне нужны были товарищи, а вокруг только эти ребята: сын керосинщика Погос, кривоносый Амо, Чко и несколько других. Тем более, что они (мне кажется, и отец так думал) были не такими уж плохими. И я, в который раз пообещав родителям больше не озорничать, вновь получил право играть с товарищами.

Не знаю, откуда сын керосинщика Погос раздобыл для меня пару голубей. Чтобы не оставаться в долгу, я, в свою очередь, подарил ему белый костяной свисток и занялся голубями.

На крыше Погос деятельно наставлял меня, восхищенно добавляя:

— Ах вы миленькие! Ты погляди только, как они кувыркаются!..

А отец расстроенно говорил матери:

— Ну вот, теперь мальчишку от птиц не оторвешь…

И действительно, я, позабыв обо всем, занимался только голубями и даже в школе думал только о них.

— Что это с тобой случилось? — удивлялась товарищ Амалия. — Ты стал рассеянным, невнимательным…

Через несколько дней выяснилось, что об этом она сообщила моим родителям. Потому-то все и случилось.

Как-то мне не спалось. Ночью, лежа в постели, я думал о своих голубях. Мои родители, сидя на тахте, о чем-то перешептывались в темноте, но я не слушал их, у меня были свои заботы: нужно было утром попросить у Погоса немного корма и еще почистить маленькую клетку.

Вдруг до моего слуха донесся сердитый голос отца:

— Завтра же прирежу, другого выхода нет.

— Жалко ведь ребенка, — шепотом ответила мать.

— Ну…

Мне все стало понятно, ужас объял меня. «Какой он злой! — со слезами на глазах подумал я и вдруг догадался: — Наверно, мой отец капитал!»

Долго лежал в постели, ожидая, когда заснут родители. Наконец они улеглись, потом я услышал храп отца и дыхание матери. Они спали.

Встал, кое-как оделся в темноте, и, немного погодя, сунув за пазуху своих голубей, я уже шагал к дому Чко.

Мне пришлось так долго мяукать под его окнами, что выскочила соседская невестка и сердито пробурчала:

— Брысь, брысь, проклятая кошка!..

Наконец скрипнула калитка, и в темноте мелькнула белая рубашка Чко.

— Чко?

— Вай, Учитель?..

— Иди ты к

черту! — ответил я. — Чуть не умер тут, мяукая.

— Что случилось?

— А вот то, Чко-джан, — смягчился я, — что бери этих голубков, пусть твои будут, — и протянул ему голубей.

— Ну и хороший же ты парень, Учитель! — обрадованно сказал Чко, беря голубей.

Я грустно вздохнул и пошел обратно. Утром на все вопросы отца о голубях ответом моим было молчание.

КАРИНЭ

В четырнадцать лет она еще не умела ни читать, ни писать.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — сказала жена парона Рапаэла, тикин Грануш, и на этом вопрос был исчерпан.

Внешне она была тихой и спокойной девушкой, день и ночь погруженной в заботы по дому Рапаэла. Казалось, Каринэ полностью согласилась с мнением «невестки-ханум» и перестала думать об учебе и о книгах. Голос ее мы слышали редко. Только по утрам, умывшись, она говорила соседям «доброе утро» и больше ни слова за день. Тикин Грануш не нравилось, когда, закончив работу, изредка по вечерам Каринэ выходила во двор, присаживалась на камень под тутовым деревом и молча слушала разговоры взрослых и чудесные сказки Мариам-баджи.

— Ишь, расселась! — злилась тикин Грануш.

Каринэ безмолвно уходила.

Беседа взрослых на минуту прекращалась, а Мариам-баджи то ли гневно, то ли горестно говорила:

— И что тебе нужно от нее?

У взрослых портилось настроение, разговор не клеился, и вскоре все расходились по домам.

Но Каринэ умела и улыбаться. Это случалось, конечно, лишь в отсутствие «невестки-ханум» и парона Рапаэла.

Чаще она улыбалась моей сестре Зарик, которая была моложе ее года на два.

— Каринэ! — звала Зарик.

— Что?

— Поди-ка сюда на минутку.

— Сейчас…

И, улыбаясь, подходила. Они долго шушукались. Я иногда слышал шепот Каринэ:

— Да нет, неловко как-то, дядя Месроп дома.

Дружба Зарик и Каринэ росла с каждым днем. Понемногу Зарик зачастила к Каринэ. Моим родителям была по душе эта привязанность.

— Можно мне к Каринэ? — спросила как-то Зарик.

— Можно, бала [15]– джан, — сказал отец и тут же добавил: — Пусть и она приходит…

15

Бала — дитя.

— Не придет она.

— Почему?

— Тебя стесняется.

— Вай, вай, вай! — закачал головой отец. — Скажи ей, что я зову.

Немного погодя Зарик привела с собой Каринэ. Каринэ вошла и смущенно стала у дверей:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, дочка, — ласково кивнул отец, постукивая молотком по подошве старого ботинка. — Подойди ближе, садись.

Каринэ вместе с Зарик подошла и уселась на краешке тахты. Мать налила ей и Зарик чаю и вновь достала из стенного шкафа заветное варенье. Мне стало ясно, что Каринэ дорогой гость.