Доппельгенгер

Рэйвэн Джонни

Щёлкнул замок. В камеру вошёл высокий человек. Он властно махнул рукой, кто-то поставил рядом с ним табурет, и дверь закрылась. Какое-то время вошедший молча разглядывал узника. Доппельгенгер лежал на холодном полу, прикрыв рукой глаза. Наконец человек вставил факел в нишу и с явным облегчением опустился на табурет.

Когда зрение прояснилось, узник смог рассмотреть пришедшего. Им оказался упитанный, коренастый мужчина в богатом кафтане, высоких сапогах и кожаных перчатках. Круглое, красноватое лицо с мясистым носом и оплывшими щеками украшала седая борода. На лбу проступали глубокие складки - следствие многочисленных и тяжких дум. Внешне он казался дородным,

медлительным, поросшим жирком увальнем, однако в зелёных и пронзительных глазах читался крепкий, волевой характер.

– Ты знаешь, кто я?
– спросил человек низким, проникновенным голосом.

Трант долго молчал, затем мотнул головой.

– Моё имя - Шикон Третий из рода Бурбасов. В народе именуемый Пьяницей, - он скривился, словно эти слова причиняли зубную боль.
– Я - твой король.

Доппельгенгер сдержал вздох. Теперь-то он увидел, что на голове посетителя красовалась небольшая, без украшений, золотая корона. Помолчал, подумал. Наконец тихо ответил:

– Ви... Вимарк Альвидери... Сир.

Король изучал его, покусывая пухлые губы. Трантольстанер покорно ждал.

– Ты хотел меня убить, - наконец сказал, а не спросил Шикон.
– Отравить вытяжкой из Чёрного Аконита и бруцина. Да, не удивляйся. Короли тоже разбираются в ядах. Так сказать, издержки должности.

Он сунул руку в ременную сумку и достал знакомую бутылочку.

– Интересная штука - яд. Смертельная вода. Всего-то пара капель, и свалит кого угодно, даже крепкого быка. А ведь первоначально вода - это жизнь. Она нужна нам не менее, чем воздух. Но там, где есть жизнь, рядом всегда бродит и смерть. Иронично.

Король оторвал взгляд от бутылочки и посмотрел на узника.

– Я не стану спрашивать, в чем причина твоего решения. За свою жизнь я натворил немало всякого, думаю, многие из моих поданных нашли бы сей исход справедливым. Возможно, я был бы среди них.

Доппельгенгер даже не мог предположить, зачем правитель говорит с ним, поэтому молчал.

– Ты знаешь, в чем проблема власти? В самом её наличии. Ведь простой человек не может быть выше остальных. А наделённый властью - может. Но власть - это дракон. Он развращает. Затуманивает разум, переворачивает всё вверх дном и окружает иллюзиями. Дракон шепчет тебе, что ты - особенный. И ты начинаешь считать себя особенным. Он твердит, что все твои поступки и мысли, все до единой - правильные. И ты соглашаешься с ним. Не позволяет даже на мгновение задуматься о том, что ты можешь ошибаться...

Король глубоко закашлялся. Поднял руку, в которой всё это время оказывается был зажат кувшин с вином. Надолго присосался. Затем утёр рукавом губы, поднялся с табурета. Покачнувшись, восстановил равновесие и вытянул дрожащий палец в перчатке. Только теперь перевёртыш понял, что монарх, несмотря на твёрдую речь, был мертвецки пьян.

– Ты знаешь, Вимарк, этот дракон власти - та ещё бестия. Он заверяет, что все, кто тебя окружают, все они - предатели и завистники, лицемеры и лгуны. Что они только и ждут момента, когда смогут ударить в спину. И ты видишь мир глазами дракона. Мир, полный ублюдков, гадов и крыс. Тьфу! А со временем его хвост опутывает тебя настолько, что ты сам становишься драконом. И начинаешь пожирать всех, кто находится рядом.

Король вновь закашлялся, опустился на табурет. Приглушив приступ вином, он провёл рукой по вспотевшему лбу и продолжил:

– Но самое ужасное - по мере того, как ты превращаешься в дракона, который первоначально тебя и извратил, ты теряешь человеческую сущность. И вместе с этим воцаряется пустота. Внутри. Словно открытая

рана, она болит, пульсирует, не даёт о себе забыть и прорастает с каждым годом всё сильнее и глубже. И эту боль невозможно унять. Лишь приглушить: вином, дурманом, распутными девками. На время. Однако, чем чаще глушишь, тем глубже становится эта треклятая рана. Она ширится, пока не заполнит тебя окончательно, как вода бутылку, до самого горлышка. И да, бывают моменты просветления, когда понимаешь, что тонешь в пустоте, как в болоте. Что пора бы остановиться. Но всё равно не останавливаешься.

– Почему?
– осмелился тихо спросить Трантольстанер.

– Потому что не можешь, - ещё тише ответил король.

– Тогда, быть может, не очень-то и хотелось?

Шикон в ответ лишь усмехнулся и покачал головой.

– Ты, верно, слышал, что не так давно в нашем королевстве не стало королевы?

– Слышал.

– Это была последняя капля, понимаешь?
– королевские губы заметно дрогнули, но Шикон взял себя в руки.
– Адда была моей отрадой. Отдушиной. Моим тёплым лучиком солнца в беспросветной тьме. Единственным человеком, который в меня верил такого, какой я есть. Даже несмотря на пьянство, самодурство, хождения по молодухам. Бывало даже, бил её. В хмельном угаре. А по утрам, когда трезвел, меня охватывал ужас: я приползал на коленях, лобызал подолы, заваливал подарками. И она прощала. Всегда прощала. Вот я - не стал бы. Просто не смог бы. А у неё получалось.

Король, опустив голову, громко хлюпнул носом, утерся рукавом - ну словно мальчишка. Сделал смачный глоток, залив грудь алыми каплями.

– Пока она верила в то, что я смогу стать лучше, я тоже верил. И вот теперь не стало последнего в мире человека, который давал мне эту надежду. Остались лишь подхалимы и завистники, готовые согласиться с любым моим словом и боящиеся сказать мне, каков я есть на самом деле. Дети, все как один - ублюдки-спиногрызы, мечтающие о троне. Враги, плетущие подлые интриги. И королевство, что ненавидит меня и презирает. Один я теперь, понимаешь? Совсем один! И даже поговорить не с кем, кроме узника, который хотел меня потравить!

Неожиданно король заплакал. Опустил голову на руки и тихо зарыдал. Горько. Непритворно. Трантольстанер, совершенно не понимающий, что происходит, молчал. Даже проникся сочувствием. Вскоре Шикон успокоился. Воцарилась тишина.

– Мне... Жаль, - робко произнёс перевёртыш.

– Чего?
– промычал Шикон, подняв голову.

– Я сожалею о вашей утрате... Ваше величество.

Король долго молчал, хлопая красными глазами. Затем раскатисто расхохотался. Его хриплый смех эхом гулял под потолком. Шикон сотрясался всем телом, держась за круглые бока.

– Ты сожалеешь? Ты, свинья, желавшая отравить меня?

– Я... Я не лгу, - пролепетал перевёртыш.
– Я тоже знаю, каково это - терять близкого человека.

– Вот как? А мне насрать, что ты там знаешь! Веришь?

Трант не ответил, лишь подтянул коленки к телу. Ему стало очень страшно, когда по лицу Шикона растянулась кривая ухмылка.

– Умирая, моя Аддочка хотела только одного - чтобы воцарился этот чёртов мир!
– прорычал он, впившись в пленника горящими глазами.
– Ну я сдуру и пообещал, что устрою нам мир. Заключу его. Ну, а как иначе-то? Это ж каким выродком надо быть, чтобы родному человеку, лежащему на смертном одре, не дать слово? Вот я и вызвал этого клятого посла. Сказал, что отдам андарильцам спорные земли. Он уже приехал, уже во дворце. Ждёт, когда я с ним встречусь. А я не могу, понимаешь? Не могу я успокоить огонь в душе!