Дондог
Шрифт:
Йойша нервно улыбнулся и начал отмывать слюной кровяное пятно, метившее штанину его брюк. Он и не думал в чем-то меня упрекать, да, впрочем, в нем уже чуть ли не сквозило удовлетворение, что он так легко отделался. Действительно, у старшеклассников не было времени спустить с него штаны — процедура, которую ученики называли продувкой.
— Не рассказывай об этом дома, — попросил Йойша.
Глаза его не знали покоя.
— А колено? — возразил я.
— Скажем, что упал на перемене, — сказал Йойша. — Не стоит говорить о старшеклассниках и о Шиелко. Не стоит говорить о продувке.
— Хорошо, договорились, — сказал я. — Но постой. Они этого не сделали, продувку… Или все же сделали?
— У
— Это правда? — спросил я.
— Говорят же тебе, — закричал он.
Теперь я уже не был так уверен, что Йойше удалось избежать бесчестия. Снятие штанов являлось постыдным событием, куда более убийственным, нежели избиение. Беспощадно и предельно грубо ты оказывался отброшенным в вызывающее омерзение детство человечьей породы; перед другими выставлялось напоказ, что ты — ничто, всего-навсего одинокое смехотворное животное, снабженное смехотворными срамными частями. Хотя угроза была из нередких, не помню, чтобы мне приходилось присутствовать при многих продувках; те, кто практиковал подобную форму травли, отлично понимали, что редкость делает ее более ужасной.
На самом деле я помню только одну продувку, продувку Шлюма. Шлюм был худющий старшеклассник, поджарый как волк, с очень коротким темно-русым ежиком. Он держался под крышей галереи на школьном дворе, в центре круга. Ребятня вокруг него перекидывалась шуточками. Его высмеивали за то, что его семья живет на барже, за то, что он родился невесть от кого, за то, что его старшую сестру расстреляли; не проходили мимо и его матери, которой не стоило носить одежду в монгольском духе, с броскими вышивками. У Шлюма было лицо загнанного зверя, но зверя отнюдь не из покладистых, так что никто не осмеливался подобраться, чтобы раздразнить его, вплотную. Он пожимал плечами в ожидании, что травля сама собой сойдет на нет. Кто-то из учеников вероломно подкрался сзади и неотразимым движением содрал с него до самых лодыжек сразу и брюки, и трусы. Венцом этого нападения стало сальное проявление коллективной радости, пусть даже, честно говоря, из-за мятой, обвислой рубашки нагота Шлюма и осталась практически незамеченной.
Шлюм, который до того так стойко держался перед лицом позора и бесчестья, внезапно сгорбился и окаменел, словно какая-то ужасающая сила лишила его всякой энергии. Его желтоватое лицо порозовело. Глаза затуманились. Задрожали веки. Он так и оставался пять-шесть секунд, прежде чем вновь подать признаки жизни. Он наклонился. Быстро одеться ему не удалось. Неимоверных, казалось, усилий стоило снова застегнуть штаны. Не знаю, как так случилось, но в тот момент я почувствовал, что ранен не менее Шлюма. Мне хотелось плакать, говорит Дондог. Волна одиночества, которая обрушилась на Шлюма, в то же мгновение обрушилась и на меня. На своем веку я повидал немало гнусностей, навидался куда худшего разгула дикости, но так и не забыл ту неподатливую медлительность Шлюма, эти цепенеющие руки внезапно исключенного из мира, пораженного на месте Шлюма.
Дондог замолкает, потом продолжает.
Я сжал руки Йойши в своих, говорит он. Я не знал, что делать, чтобы его утешить.
— В следующий раз, — сказал я, — зови меня изо всех сил. Кричи, вопи.
— Я звал, но ты не услышал, — поведал Йойша.
Мы зашагали вдоль канала. За день мир взрослых погрузился в безысходное безумие, всякий, кто имел слово, призывал к этническим чисткам, но мы тогда об этом даже не догадывались. Нас обогнал военный грузовик, потом второй. На боковых скамьях в кузове сидели солдаты, мы видели нарукавные повязки отрядов Вершвеллен. Мы едва подняли на них глаза. В тот час нас совсем не пленяли военные экипажи и авангард пехотинцев.
На набережной, с другой стороны от проезжей
Мы с Йойшей украдкой обменялись взглядами.
— Не говори об этом, — опять попросил Йойша.
— О чем, — спросил я.
— О продувке, — выдохнул Йойша.
— Не беспокойся, — сказал я. — Даю честное слово.
Туман не растекся, он просто воспользовался легким пополуденным потеплением, чтобы подняться до уровня крыш, и теперь вновь спускался к земле. Когда грузовик отъехал, мы побороли желание перейти улицу и поглазеть на погрузившееся в канал тело, но потом, когда Йойша выказал желание остановиться на минутку около шлюза, вдруг показалось, что нам это было разрешено испокон века.
Пока мы разглядывали хлынувшую в бассейн воду, к нам подошла крупная, крепкая женщина, одетая в черную вязаную куртку с вышивкой и черную же просторную ворсистую юбку; от нее сильно пахло костром и мазутом. Она наклонилась к нам, поцеловала и взяла наши руки в свои.
— Как хорошо, что я вас тут нашла, мои маленькие, — сказала она. — Ваша бабушка очень беспокоилась. Она послала меня вас встретить.
Йойша тут же почувствовал к ней доверие и не стал этого скрывать. Дондогу хотелось быть осмотрительней, но сердце его забилось. На какую-то секунду ему показалось, будто вернулся давешний сон и что его бабушка и эта женщина — одно и то же. Они похоже одевались и в общем и целом напоминали друг друга по складу. Через три секунды формальной сдержанности он решил, что можно забыть предостережения о злокозненных незнакомцах. Эта женщина, пусть даже трудно было понять, кто она такая, упомянула о бабушке. Нелепо было полагать, что речь идет об уловке торговцев детьми, о колдунье или погромщице.
— Мы к вам не вернемся, — сказала женщина. — Не вернемся в квартиру на набережной Тафарго. Мы пойдем в другое место.
— Куда? — поинтересовался Йойша.
— К баржам, — сказала женщина.
— Мы попадем на баржу? — спросил Йойша.
— Да, — подтвердила женщина. — Такой же дом, как и все остальные, только плавучий.
— А я уже поднимался на борт баржи, — не без гордости сообщил Дондог. — В прошлом году.
— Я прекрасно это знаю, — сказала женщина. — Мне об этом рассказывала твоя бабушка. Она приходила к нам в гости. К сожалению, никого не застала.
— Ну да, никого не было, — сказал Дондог. — Только собаки.
— А ты, — спросил Йойша, — ты подруга моей бабушки?
— Да, — сказала женщина. — Подруга твоей бабушки. У нас с ней одно и то же имя, Габриэла Бруна. Я — мать парнишки, что учится в одной с вами школе. Мать Шлюма.
— А, Шлюм, — сказал Дондог, — он из старших классов.
— Да, он из старших, — сказала мать Шлюма.
— Мы, если из разных классов, не разговариваем, — пояснил Дондог.
— Это не важно, — сказала Габриэла Бруна. — Все равно Шлюм никогда не отличался разговорчивостью… Идемте, мальчики! Нужно перейти на ту сторону шлюза.
По хребту ребятишек пробежал холодок. Спускаться по ступеням набережной и подходить к внешнему берегу канала было запрещено — запрет, который они не раз хотели нарушить, но никак не решались это сделать, но то, что сегодня предлагала им мать Шлюма, превосходило по дерзости все, что когда-либо приходило им в голову: перебраться через водяную бездну, пройдя по верхотуре шлюзовых ворот, по узкой платформе из черного, глянцевитого металла.
— Нам нельзя здесь ходить, — заметил Йойша.
— Конечно, — сказала мать Шлюма. — Но со мною, если крепко возьмете меня за руку, можно.