Дон Хуан

Руджа Александр

Суть не меняется. Эти парни должны быть уничтожены. Город должен получить воду. Остальное — детали.

Я прополз обратный путь до горба змейкой — незачем испытывать птицу-удачу и привлекать лишнее внимание. Высокая трава шелестела под локтями, на лицо брызгал горький зеленый сок. Вокруг меня кипела жизнь: на стебельках цветов толкались пчелы и мошки, один раз я увидел мелькнувший по земле серый ящеркин хвост. Невообразимый контраст с остальной пустыней, как я раньше этого не замечал?

За горбом все так же, как и было —

унылый ветер нес у земли хлесткие облачка песка, солнце перерядилось из ласкового круглого опекуна в разъяренного обезумевшего гиганта, стегающего пустынную желтую спину плетками солнечных ударов. Ладно, теперь это ненадолго. Бодрой рысью я пробежал по дороге с полмили, чуть ли не черпая раскаленную пыль высокими голенищами сапог. Хорошо хотя бы шляпа есть, не то чертово светило выжгло бы мне остаток мозгов.

Дьявол! Спереди доносился неспешный перебор копыт. Должно быть, дозор. А этот шериф вовсе не так глуп, как кажется.

С одной стороны от меня царствовала пыльная и недружелюбная пустыня, в другую, прикрываясь травой и редкими фиговыми кустиками, опускалась речная долина. Прятаться было определенно негде, так что я просто сошел на обочину и тут же увяз в пыли по колено. В сапоги посыпалась мелкая горячая дрянь, да еще какие-то камешки.

Из-за поворота показался всадник — одно название, а не всадник. От сердца у меня отлегло — один-то молокосос мне не слишком страшен. А это был именно молокосос. Сопляк лет восемнадцати, обрядившийся в плотное белое — подумать только! — шерстяное пончо и белую же шляпу. Через седло у него было переломлено ружье, сделанное, кажется, из неотшлифованного металла и неошкуренной древесины, с гигантским длинным прикладом и множеством металлических кружочков, накладочек и завитушек. Карабин Мейнарда, похоже — не очень-то надежное, но относительно скорострельное оружие.

На самого наездника я потратил всего один взгляд — длинные кудрявые волосы, уже сероватые от пыли, длинный подбородок, мерно двигающийся оттого, что ее владелец жевал табак. Глаза скрывались в тени шляпы, но смотреть в них мне не было никакого интереса.

Всадник увидел меня и резко натянул поводья. Каурая кобыла недовольно фыркнула, но подчинилась. Норовистая лошадка.

— Эй! — голос у него оказался срывающийся, зато громкий и наглый. — Чего тебе здесь нужно?

Я не ответил, медленно рассматривая его и подмечая мелкие детали. Руки в перчатках — хорошо для езды, но для стрельбы не годится; на поясе мачете — близко лучше не подходить; на сапогах блестящие шпоры, совсем новые — любитель пустить пыль в глаза. Здесь была дилемма. Парня следовало бы шлепнуть, чтобы он не поднял шуму, но шлепнуть его было нельзя, потому что поднимется шум.

— Не глазей на меня.

Я продолжил осматривать дозорного. А интересные у него, между тем, сапоги. Невысокие, до середины голени, шнурованные, ничуть не похожие на классические вестерны, в которых щеголяют тут все и каждый. То ли недавно оказался в этих местах, то ли от рождения, такой дурак. Оба варианта великолепно мне подходят.

Между нами было метра два, вряд ли больше. Парень крепче сжал приклад своего карабина.

— Я сказал — не глазей на

меня. Мне это не нравится.

— А кому нравится? — вступил я в разговор. И перевел глаза на реку внизу.

— Ты кто такой и что здесь делаешь?

— Путешественник. Обхожу поля и земли, славлю господа нашего милосердного. Аминь.

В это время кобылу, видимо, укусил овод или слепень, она вздрогнула всем телом и едва не встала на дыбы. Светловолосому парню с трудом удалось ее успокоить.

— Чертовски плохое место ты выбрал для этого, пилигрим, — внушительно сказал он. — И довольно дрянное время. Дальше прохода нет, топай обратно.

— Но почему? — неискренне удивился я. — Я лишь хотел…

— Парень, — сопляку с одной стороны нравилось называть взрослого мужчину парнем, а с другой он соображал, что ему следовало бы отделаться от меня побыстрее. — Я не намерен тебе ничего объяснять. Приказ шерифа — никаких посторонних в этом месте. Пойдешь сам, или мне прострелить твою тощую мексиканскую задницу?

Самоуверенность — бич современной молодежи, так можете и записать.

— Разумеется, сам, сэр, — униженно кивнул я. — Простите великодушно, сэр.

— Давай, проваливай, — он все не разворачивал лошадь, видимо, хотел убедиться, что я уяснил урок. Я продемонстрировал, что уяснил целиком и полностью, повернул и заковылял по пыли обратно.

Три метра. Четыре метра.

Судя по тишине за спиной, он все еще не двинулся с места.

Пять метров. Экий недоверчивый парень.

Шесть метров.

— Но-о-о-о, пошла!

Я обернулся, перед глазами маячила медленно удаляющаяся раскормленная кобылья задница. На глазок до нее и ее хозяина было метров семь-восемь.

Мой старенький верный нож мелькнул в разогретом воздухе тусклой молнией. Я не очень хорош в метании, потому и не стал целиться во всадника. Лезвие, вращаясь, как лопасть вентилятора, чиркнуло по крупу лошади, оставив длинную и болезненную даже на вид царапину.

Кобыла взбесилась и стала на дыбы. Ковбой, издав повисшее в воздухе восклицание, выронил орудие и раскинул в воздухе накрытые белой накидкой руки, на манер Иисуса в далеком и прекрасном Рио-де-Жанейро. Балансировал, должно быть. А может, вообразил себя балетным плясуном в этом, как его… «Ла Скала».

Меня бы вполне устроило и его падение на землю — одинокого, изумленного и без оружия, но все получилось даже лучше. Лошадь понесла, а нога сопляка застряла в стремени, увлекая остальной организм за собой. А вы думаете, зачем нормальные ковбои, вроде меня, носят широкие сапоги без шнуровки? Правильный ответ: из них легко вылететь и остаться в живых. Суровый, но необходимый урок для молодой поросли.