Дом слёз
Шрифт:
– Первым классом?
Обладатель высокого голоса раздраженно фыркнул.
– Между двумя мешками ханьского риса… Нелегально. На помощь братьям-некромантам. Это здесь при чем?
– Вот вам и стоит путешествовать первым классом. В виде компенсации.
– Скажешь тоже. Ты мне зубы не заговаривай, дорогой ученик. Лучше скажи, что купил на разницу? Небось, цветы невесте своей.
– Да не возьмись вы меня провожать, учитель, никто бы и не узнал о перепродаже билета!
– Пх, и покаблучник ты, Хагал! – развеселился высокий голос.
Бас покаянно ответил:
– Я просто люблю ее. А она меня.
Дверь
– Ну, иди, герой любовных романов. Удачи тебе, ученик.
Стоявший за ним молодой человек одних примерно с Лючиано лет спокойно ответил:
– Благодарю, учитель.
И, кивнув Лючиано, опустился на вторую нижнюю полку.
Ханец ушел, поезд тронулся, верхние полки в купе так и остались пустыми. Первым не выдержал Лючиано, представился, протягивая руку. Его попутчик ответил на рукопожатие:
– Меня можно называть Хагал.
– Я еду в Дом Слез, навестить брата, – поделился сокровенным Лючиано.
– Интересное совпадение, – ответил Хагал. – Я еду туда же. Лечиться.
– О, – сочувственно ответил Лючиано. – А что с вами случилось, если вас не задевает эта тема, конечно…
Хагал пожал мощными плечами. Вообще, весь его вид говорил о силе. Пожалуй, Лючиано ему в этом проигрывал.
– Да так, – неопределенно ответил он, рассматривая свои крупные руки. – Производственная, можно сказать, травма. У всех случается.
Лючиано рассмеялся.
– В моем случае производственная травма – заноза в пальце.
– Так ведь и производства разные. Я вот как бы произвожу для мира покой и благолепие. И отсутствие мертвяков.
– Очень полезное производство. Если бывает производство с приставкой «не».
– Думаю, бывает, – серьезно сказал Хагал.
Через полчаса они уже непринужденно болтали. Лючиано знал свою слабую сторону – рот у него не закрывался. С другой стороны, это можно было считать и положительным качеством, Лючиано умел располагать к себе. Когда он устроился учеником к резчику по дереву, именно это угнетало его больше всего – то, что во время работы не поговоришь. Но превращать кусок мертвого дерева в красивую вещь гораздо интереснее, чем продавать. Как ему, предлагал мастер. Вот Хагалу, по всей видимости, для душевного комфорта такое количество слов не требовалось Говорил он мало, но как-то значительно. Чувствовалось, что за скупыми фразами прячется работа ума. Даже если в этот момент Хагал травил анекдоты.
– Едут в одном вагоне маги Света и маги Разума. Маги Света купили билеты на каждого, маги Разума один на десятерых…
– Ушел муж на работу, а жена…
– Пришла к некроманту смерть, он ей и говорит…
Спать легли рано. Хагал вдруг вспомнил, что ему прописан покой, и через десять минут уже мирно спал. Лючиано выключил свет и долго смотрел в окно. Ни одного огонька. Только кое-где освещенные неровным светом луны руины. Он зевнул и подумал о том, что для таких вот случаев стоит изобрести радиокристалл, передачи с которого слышны только одному человеку. Когда кто-то рядом спит, а скучно невероятно… Лючиано тоже лег, убаюканный мерным движением. Снился ему Герайн, совсем юный, в своей форменной мантии. Он стоял на каком-то лугу и прижимал к груди охапку ярких осенних листьев.
Чужие
Герайн тряхнул головой, растрепал волосы. Здесь нельзя расслабляться, нельзя! Иначе Бездна поглотит то, что от него осталось. Бездна без дна… Он станет пищей для твари, желающей воплощения. Он чувствует ее голодный взгляд. Б может и не стоит сопротивляться? Разве быть ничем не лучше, чем быть запертым здесь кем-то… чем-то?
– Мы скользим по жизни в облаке внимания, – опять чьи-то чужие, сухие, безжизненные мысли. – Внимание определяет то, что выделить из массы звуков, красок, мыслей, впечатлений, встречающихся нам на пути. Как? Путём сортировки по принципу: может быть – не может быть. Таким образом, в программу жизни включается механизм веры. Кто из нас не верит в смерть? А смерть верит ли в нас?
Как, оказывается, Герайн был начитан… Он не помнил и половины всей этой философской галиматьи, которой кормил его теперь воспаленный мозг.
– Всё дело в том, что мы, подобно детям, разбирая мир на отдельные пазлы, мним, что вот мы соединим все составляющие части, и получим желанное Единство. Но это ошибочное представление. Мало того, что есть влияние наблюдателя, открытое магами Разума уже давно…
Да, да, это он помнит. Влияние наблюдателя… То, что мы называем реальностью, – это мягкая, податливая и пластичная субстанция. Подвластная любым изменениям и с готовностью подстраивающаяся под наши чаяния и убеждения. Герайн хмыкнул. А ему вот не подчиняется… Больше не подчиняется. Только сколопендры снуют по выбеленным костям черепа. Бедные сколопендры. Мозг съеден, им нечем питаться. Черные, жирные сколопендры. Пока они сыты.
Герайн вспомнил свои мучился над учебниками. Он делал бесконечные задания, позволяющие расширять сознание, управлять собой и миром в мелочах. Тогда в мелочах… Поначалу каждое задание кажется бредом. «Представьте себя в форме овала, а затем поместите в треугольник». Что это, о чем? Но это единственный способ заставить свое сознание вылететь из тела, как пробку из бутылки. Герайн жаловался, не всерьёз конечно, отцу на задания для идиотов. Отец говорил:
– Хорошенько поешь и ложись спать. Чтобы во всем разобраться, надо хорошо кушать и спать.
Герайн слушался, ложился на нижнюю полку двухэтажной кровати – на семилетие Лучик отвоевал себе право спать наверху – и под воспаленными веками вновь и вновь овалы помещали себя в треугольники. Б мир превращался в огромный музыкальный инструмент, где каждая малая частица – струна. Пальцы подрагивали от желания сыграть на этих струнах. Но когда Герайн просыпался, это ощущение уходило. Везет же светлым и темным, думал он, лениво пиная кожаный мяч в обществе Лучика. Им для совершения магии нужно раскачивать не разум, а эмоции. Магам Света вообще нет нужды слишком сильно приближаться к Бездне, а некроманты приходят сюда, следуя по дорогам предсмертного ужаса. Как твари, только наоборот…