Дом с протуберанцами

Ким Анатолий Андреевич

– Чего вы хотите ещё узнать? Обращайтесь в отдел культуры. Там все сведения про меня, – насмешливо говорила девушка-красавица, пряча пистолет за пояс юбки, под кофточку.

Тем временем Никишин пришел в себя, открыл свои блёклые глаза, лежа на полу. Мужчина сделал шаг к низенькой дверце, проделанной в стойке, дверца эта отделяла читальный зал от полок книгохранилища. Всё нижнее помещение у меня представляло одну большую комнату на весь первый этаж, и лишь деревянная некрашеная стойка разделяла эту комнату на две равные половины. Лестница на второй этаж шла из коридора, и там были жилые комнаты.

Никишин, смотревший снизу вверх в затылок подбиравшегося к дверце

мужчины, предугадал момент, когда тот хотел войти в книгохранилище, где стояла девушка-красавица – и вытянутой длинной ногой Никишин ударил того под колено. Мужчина от неожиданности подломился, чуть не упал навзничь и, отступая, наткнулся пятками на лежавшего Никишина, мигом перескочил через его тело одним прыжком назад. Оказавшись над телом Никишина, в состоянии крайней ярости, мужчина хотел бить его ногами, но тут Никишин вскочил и побежал по коридору своего пространства, мужчина устремился за ним. Вскоре они оказались вне дома, метрах в ста от него, где-то на огородах. Никишин стремительно удалялся, и мужчина, увидев, что его не догнать, выругался и пошёл назад. Подойдя к крыльцу, возле которого недавно топтался в луже Никишин, мужчина взобрался по трём ступеням на крыльцо и потянул дверь. Она была заперта изнутри. И тут мужчина не мог вспомнить, как это он выходил из неё, хотя помнил, что заходил в дом и запер дверь за собой на два оборота ключа. Он стал стучать кулаком, тыльной его частью, по старой моей двери, обшитой утеплителем и новым черным дерматином. И ровно над ним распахнулось окно, выглянуло и уставилось сверху на него чернобровое лицо библиотекарши.

– Шляпу, – грозным голосом произнёс мужчина.

Через минуту зелёная фетровая шляпа вылетела из этого же окна и плавно спланировала на придорожную траву среди лопухов.

Следующее появление мужчины в библиотеку произошло через несколько дней. Никишин доставал с верхней полки стеллажа какие-то книги, рассматривал их и клал обратно. Увидев его, мужчина как ни в чем не бывало приветливо обратился к нему:

– Ну что, Никишка, сегодня бесов не давил?

Никишин ответил своим невыразительным будничным голосом:

– Лужа высохла.

– А ты другие бы поискал, – предложил мужчина. – Их в Туме много.

– На другие лужи бесы не вытекают, – объяснил Никишин, доставая с полки следующую книгу.

– А ты всё же поищи, – посоветовал мужчина. – Может, повезёт.

– Нет. Они только сюда устремляются, – отрицал Никишин.

– Ну и зачем же ты их давишь?

– Чизвлик.

– Дурачок ты окончательный. А может, прикидываешься? Ты зачем сюда всё время приходишь? Может, с нехорошей целью? – улыбнулся мужчина. – А где же сама библиотекарша?

– У себя наверху, – был ответ.

– Ага, – произнёс мужчина и направился к выходу в коридорчик.

– Не ходи к ней, – тем же будничным голосом произнёс Никишин.

– Это почему же?

– Тебя убьёт бородатый мужик, – сообщил Никишин и далее тихо заговорил на абракадабре: «Ножиком жик и киж мокижон. Кирдык».

– Ты что это там нашёптываешь, словно бабка? – вдруг рассердился мужчина. – Какой такой бородатый мужик? У неё что, сейчас находится какой-то мужик?

– Нет, никого. Бородатый сейчас очень далеко. Тедирп кебет и мокижон.

– Да пошёл ты, дурак невразумительный, – обругал Никишина мужчина, назвавшийся Сашком, и вскоре потопал по ступеням наверх. Толкнул старую некрашеную дверь, она оказалась закрыта изнутри на крючок. Сашок стал дёргать дверь, железный крючок запрыгал в проушине, лязгая и скрежеща, но не поддавался. Старинной работы, кованный сельским кузнецом, с гордостью подумал я. В первые

годы, когда человеческие слова ещё не пропитали меня насквозь, я не умел думать, и чувство гордости, порождаемое человеческими словами, было мне неизвестно. А было чем погордиться!

Я был первым каменным домом, построенным в городке Тума. Да тогда никакого городка и не было, говорили, что стояла на Муромском тракте ямская станция, и держал её касимовский татарин по имени Тумак. Но не он, а касимовский купец Силкин построил рядом со станцией кирпичный лабаз на фундаменте из Приокского белого камня, первый этаж из красного кирпича, второй из местной мещёрской красной сосны, поселился там с семьёй, а внизу в лабазе копил товар для осенней окружной ярмарки в селе Воскресенье, что на берегу Гавринского озера. Товар доставляли для оптовика Силкина в течение всего года со всех сторон – от Мурома и Касимова с восточной стороны, и с Воскресенска, Егорьевска и Спас-Клепиков с западной стороны. С севера в Туму возили стеклянный товар с Гуся-Хрустального, а с другой стороны, с Гуся-Железного, – ажурную чугунную садовую мебель и всякий скобяной товар, железные оси для телег.

И весь этот непортящийся товар, а также гвозди из Сынтула Силкин вываливал на Воскресенской ярмарке у Гавринского озера, куда сходились лучами торговые пути из Мурома, Владимира, Рязани.

Обо всём этом я узнал понаслышке, когда достаточно пропитался человеческими словами, русскими, разумеется, – и обрёл память, которая есть не что иное, как накопление разных слов. Мои слова накапливались сначала в головах тех людей, которые жили под моей крышей или заходили ко мне, а затем впитывались стенами, потолками, полами – всеми моими фибрами, и оставались во мне. А множество людей, которые жили у меня, постепенно умирали один за другим или же попросту исчезали куда-то, уходя по коридорам своих пространств, – и рассеивали свою память по белу свету, теряли свои слова вместе с памятью о своём существовании.

Только я оставался на месте, накапливал в себе человеческие русские слова, прозвучавшие в моих стенах, которые постепенно становились моей собственной памятью. По прохождении полутора сотен лет с той поры, как начал осознавать себя в русских словах, я понял с большой грустью (чувство, познанное мною опять-таки через слова), что жизнь людей, заходивших ко мне, – лишь одна видимость. И эту видимость создавали невидимые слова, которые, оказывается, существовали сами по себе, независимо от произносивших их людей. Поэтому они, появлявшиеся у меня, жившие в моих стенах, умиравшие и просто однажды исчезнувшие куда-то, все оказались фантомами. И призрачностью явилась суть самой их жизни, я видел всё это и в том ничем не мог помочь им, ни одному из них.

Немолодой моложавый мужчина поднялся на второй этаж и дёргал за ручку дверь, запертую изнутри на железный крючок, который от рывков подпрыгивал и лязгал в проушине. Наконец, словно устав сопротивляться или попросту вывалившись из высохшей древесины дверного косяка, проушина выскочила из своего гнезда, и дверь открылась.

Зайдя в первую проходную комнату, где в прошлом веке стоял рояль, а нынче был навал всяческого житейского барахла: дырявых вёдер, рассохшихся кадушек, связок старых журналов, газет, и среди всего этого возвышалась сломанная детская кроватка с деревянными точёными перильцами, мужчина прошёл по свободному проходу к следующему дверному проёму, в котором двери не было. Не помню, куда и по какому случаю её сняли и унесли, – и теперь висела ситцевая раздвоенная занавеска с голубенькими цветочками, чистенькая, нарядная, предмет заботы новой молодой хозяйки жилья.