Дом проблем
Шрифт:
Мастаев еще думал, точнее — не совсем соображал, но мать высказалась:
— Нечего к грязным деньгам прикасаться.
— Вы-то что теряете? — изумился Якубов.
— Свое доброе имя, — говорит мать.
— Какое у вас имя? — он еще что-то хотел сказать, но Баппа его опередила:
— Вон!
— Нищенка! Уборщица! Так и загнетесь в нищете!
— На все Божья воля.
Эти мешки денег потрясли Ваху. Его зарплата — всего две бумажки, кои никогда не отягощают его карман, а у соседей такие деньжищи! Есть над чем задуматься, чему подивиться. Да он особо не завидует, уже давно свыкся с мыслью, что он полусирота, дворовый мальчуган и ему много не надо. Как говорит
— Сынок, делай, как они велят, — взмолилась мать.
— Кто «они»? — вскипел Ваха.
— Не знаю. Но они — власть. Миром правят.
— Да скажи прямо. Кого ты боишься — Кныша?
— Боже! Сынок, да о чем ты говоришь?! Кныш — солдафон, двух слов связать не может.
— А что «они» ко мне пристали?
— Ну, всем нужны честные, порядочные люди.
— Ой-ой-ой! — в дверь неожиданно просунулась голова Кныша. — Какова оценка родного дитя! — От испуга Баппа повалилась на старый диван, пружины заскрипели. Ваха и без этого плохо говорит, вовсе застыл, а Кныш улыбается, то ли делает вид. — Только я не солдафон, я матрос, прошу не путать — разница большая, — дверь захлопнулась, и Мастаевы еще какое-то время пребывали в молчаливом недоумении, как стук в дверь вновь их встревожил — почтальон; телеграмма, красным выделено: «Правительственная», затем «Повторно» и не как прежде — «просим», а строго — «явиться!»
— Иди, сынок, иди, — взмолилась Баппа.
Казалось бы, в Грозном все рядом и на виду, а вот у Дома политического просвещения Ваха давно не был, и тут явное изменение. Вместо алого флага СССР какой-то новый стяг, а внутри вместо строгого интерьера — показная роскошь: ковры, люстры и новый лозунг: «Замечательно рельефно выразил истину Карл Маркс, писавший, что вооруженное «восстание, как и война, — есть искусство» (Ленин). [35]
Там, где ранее была «Секция пропаганды и агитации», — новая секция «Независимая Россия». Мастаев двинулся было туда, да в это время открылась дверь «Общества «Знание»; Кныш, не то что серьезный, а очень злой, махнул рукой.
35
В. И. Ленин. Советы постороннего. ПСС. Т. 34 — С. 383.
Не очень речистый Мастаев в этом здании совсем немел, а тут не сдержался:
— А-а-а, что за флаг?
— В том-то и дело — РСФСР. Хотят развалить державу — СССР! Поэтому и референдум, как решит народ.
— А-а-а протоколы готовы?
— Молодец, Мастаев, взрослеешь, — он прикрыл рот, мол, молчи, поманил за собой. Они спустились в какой-то светлый, сыроватый подвал, где было чисто, рабочая обстановка, даже телевизор и телефон, и тут Кныш сел, закурил, и не как прежде по-командирски чеканя, а полушепотом с хрипотцой:
— В том-то и дело, что протокол готов. Но мы должны, мы обязаны противостоять им; они нас хотят за гроши купить, подчинить себе.
— А-а-а кто «они»?
— Гм, — будто зубы заболели, скривилось лицо Кныша. — Твоя
— Есть. А что записано в «итоговом» протоколе?
— Чеченцы — за развал страны, — Кныш в упор глянул на Мастаева, вновь закурил и после долгой паузы: — Я думаю, что, по логике, после депортации об ином и гадать не надо. Но в то же время вас, чеченцев, понять нелегко, в Афгане я вашего брата повидал — молодцы!.. Хе-хе, но и «логике» — вы не поддаетесь, так что давай вольный эксперимент, посмотрим как есть, по правде. Рискнем демократией.
— Еще вопрос, — осмелел Мастаев. — Почему именно я?
— Ну, твоя мать сказала «честный», «порядочный». Ха-ха-ха, ну, не обижайся. Просто тебе как истинному пролетарию нечего терять, кроме своих цепей.
— Так я уже не рабочий — инженер.
— А это пожизненный диагноз.
Мастаев от этого приговора огорчился, уже уходил, но в дверях замялся:
— Еще вопрос. З-з-значит, я по жизни буду бедным? Всегда?
— Из искры возгорится пламя! — выдал Кныш ленинский лозунг.
Через месяц в «Общество «Знание» Мастаев Ваха принес «итоговый протокол» голосования на референдуме; жители Чечено-Ингушетии почти единогласно проголосовали «за сохранение СССР».
— Вот это да! Вот это чеченцы! Я ведь говорил, что вы вне логики, и Афган это подтвердил — ни одного предательства, даже намека на трусость и измену. Публикуй, срочно в газету. Мы победили, мы отстояли страну! А ты, Мастаев, получишь коммунистическое поощрение.
Это поощрение выразилось в том, что Ваху наградили Почетной грамотой и повысили на работе. Начальник его отдела, который по старинке не только противостоял всякой автоматизации производства, но и просто видеть не мог компьютеры, вышел на пенсию, и теперь Мастаеву предстояло компьютеризировать все производство. Однако из Москвы прибыла часть оборудования, а комплектующие так и не поступают; вместо этого какие-то непонятные телеграммы: «пока не определится статус республики, финансирование и поддержка из центра приостановлены». О каком «статусе» твердят из столицы, Мастаев понять не может, он даже не обратил внимания, что республиканская газета опубликовала «Декларацию о государственном суверенитете Чечено-Ингушской Республики».
Вахе не до «суверенитета», зарплата его и матери — сущие копейки, а цены на все, прежде всего на продовольствие, с каждым днем растут. Он уже подумывал все бросить и вновь уехать к деду, в родной Макажой, там хоть подсобное хозяйство выручит. И уже, вопреки просьбе Самохвалова, написал заявление на увольнение (ведь он должен на что-то жить), как в типографию поступило распоряжение: «журналиста республиканской газеты «Грозненский рабочий» Мастаева В. Г. командировать в г. Москву на курсы повышения квалификации. Все расходы под гарантией государства».
— Я-я-я не журналист, — удивился Мастаев.
— Значит, станешь, — доволен Самохвалов.
— У меня и денег на билет нет.
— О, гарантия государства. Правда, какого государства — непонятно, какая-то идет буза. Но ты не расстраивайся, твое дело под контролем.
Так оно и было. Дома ждало извещение явиться в Дом политпросвещения. В «Обществе «Знание», где еще красовалась советско-ленинская символика, угрюмый, весьма не похожий на себя молчаливый Кныш вручил ему проездной билет в плацкартный вагон и немного командировочных.