Дом номер девять
Шрифт:
У И Биня кончился гуталин, а в тот день ему очень хотелось поехать в уездный город.
Сначала он намазал носки ботинок зубной пастой, блестеть они не начали, но появился запах мяты.
Тогда он выбежал наружу с обувью в руках. Я видел, как он тер свои туфли о шею быка; тот стоял неподвижно, казалось, ему нравилось.
Ботинки засияли и запахли настоящей коровой.
Под закатными облаками Лю Вэнь кипятил в тазике белье: мы все страдали от вшей. Недавно он влюбился в Чу Тин из свиноводческой бригады
Погруженный в свои мысли, Лю Вэнь варил одежду. Он переворачивал вещи с помощью ветки (все полиняло и приобрело странный цвет).
Глядя, как он стирает, я почувствовал, что все мое тело зачесалось.
Я сидел под тополем, когда Ма Пин вернулся с Южной горы. Он дал мне три маленьких желтых яблочка и сказал, что они называются «Хуан Тайпин» и на вкус немного терпкие и кислые.
Я смотрел на эти три маленьких плода в послеполуденном свете. Я не мог их съесть, поэтому лишь понюхал и выбросил. Хуан Тайпин — очень похоже на человеческое имя.
У председателя райкома был работавший на шести батарейках граммофон с ручным заводом. Каждый день он слушал лингафонный курс английского языка. Иногда ремень ослабевал, и звук становился низким.
Такого же эффекта можно было добиться, если перевести скорость с семидесяти восьми оборотов на тридцать три, а если повысить ее, звук становился высоким. Мы очень интересовались граммофоном, но председатель прятал батарейки. На самом деле аппарат работал даже без батареек, но звук был очень тихим. Таким тихим, что мы не могли повторить его.
Спокойно сходить в туалет по-большому было невозможно: комары постоянно кусали за задницу. Из-за этого было сложно сосредоточиться на процессе, и однажды Лю Вэнь, не до конца справив нужду, побежал обратно в общежитие. При свете масляной лампы он попросил Ма Пина помочь ему посчитать волдыри — их оказалось двадцать три. Лю Вэнь с тяжелым настроением неподвижно сидел на краю кана.
Ма Пин сказал: «Когда идешь в туалет по-большому, нужно брать с собой две сигареты и курить, пуская дым за плечо».
Маньшэн, щеголявший в офицерской шинели, вовсе не был сыном какого-то важного чиновника. Мы решили подкараулить его вечером и хорошенько проучить. Для этого попросили немого мальчишку выманить Маньшэна наружу, а потом все вместе набросились на него с кирпичами и бутылками в руках.
Несколько человек даже еще не успели подключиться, как он сдался.
На самом деле никто из нас не мог бы одолеть его один на один. Он был старше нас и владел особым мастерством: наполнял бутылку водой, хлопал по горлышку, и дно бутылки отлетало.
На следующий день он появился с повязкой на голове, по-прежнему в своем пальто. В столовой ему приготовили специальную еду для больных — лапшу с маслом сычуаньского перца. Он стал еще более привлекательным, и все из-за этой повязки.
На залитом нами катке помещалось от силы два-три человека. Однажды ночью я увидел девушку, которая очень хорошо каталась.
Вернувшись в общежитие, я записал в дневнике: «Тебе нужно быть более упорным, прошло уже три дня, а ты до сих пор не научился кататься задним ходом, даже Лао Цзянь, начавший учиться позже, почти догнал тебя. С завтрашнего дня занимайся по три часа в день, не бойся ни холода, ни усталости… Если не хватает времени днем, тренируйся вечером».
Закончив писать, я выбежал на улицу, но Жэнь Сяо’янь уже не было.
Возвращаясь в Пекин, Мяо Цюань сел в грузовой поезд. Состав не остановился на станции, но он успел заскочить в него и, махнув пустым рюкзаком, продолжил путь.
Как только поезд тронулся, стемнело. Я шел один по снегу и вернулся в общежитие уже поздно вечером.
Забравшись в постель, я почувствовал, что одеяло пахнет мной.
Когда мы вернулись с разгрузки цемента, уже рассвело. Ма Пин сказал, что не стоит ложиться спать, а лучше съездить в Дэду за шапками. Мы поехали, и он купил шапку из овчины, а я — из собачьей кожи.
На обратной дороге я уснул, не снимая шапки, а проснувшись, заметил, что на нее стекла струйка слюны. Ма Пин не спал, он не хотел отпускать ушки своей новой шапки и неподвижно сидел, водрузив ее на голову. Шапка действительно была очень дорогой.
У Чжао’и в детстве переболел полиомиелитом, из-за чего у него были проблемы с ходьбой. Все звали его До-ре-ми. Он хорошо играл в шахматы: одновременно обдумывал следующий ход и следил за тем, чтобы сопли не капали на рубашку. Во время сборов на провинциальный чемпионат доктор Ли велел ему принять две таблетки антигистаминного препарата. После того как он их выпил, сопли перестали течь, но У Чжао’и заснул прямо за шахматной доской.
Вэньцзе исполняла роль Сяо Чанбао, но не могла попасть в высокие ноты. Позже Ма Ли помогала ей петь на сцене и, чтобы зрители видели, что поет именно она, всегда стояла на краю сцены. Вэньцзе расстроилась и начала играть хуже. В конце концов решили, что Ма Ли будет играть Сяо Чанбао, но зрителям это не очень понравилось.
Ван Гуанфу, студент из Тяньцзиня, написал в письме моей одногруппнице Фэн Ли, — когда они завтра встретятся в столовой, он скажет: «Сегодня такая хорошая погода!»; если она согласна, то пусть ответит: «Я — студентка из Пекина», а если нет, то пусть промолчит.
На следующий день Ван Гуанфу, взяв еду, подождал, пока Фэн Ли тоже получит свою порцию. Он посмотрел в окно и дрожащим голосом произнес: «Сегодня такая хорошая погода!» И все восемь девушек из общежития Фэн Ли в один голос ответили: «Я — студентка из Пекина».
Ван Гуанфу не притронулся к еде. Он понял, что Фэн Ли всем показала его письмо.
Позже Ван Гуанфу уехал в Бэйань и попытался покончить с собой. Он трижды ударил себя ножом, но не умер. Все считали, что это могло быть связано с шуткой Фэн Ли. Девушки так не думали, но, когда Ван Гуанфу вернулся, они все разом уехали в гости к родным.