Дом над Онего
Шрифт:
Лишь в апреле, когда чайки прилетают, — тает. Так что чайки — своего рода свидетельство того, что твердь по-прежнему существует. Наталья спрашивает:
— Разве не символично, что птицы отправляются на Север за любовью?
1 апреля
Начался Великий пост… Более того, уже есть и первая его жертва. В Великой Губе повесился мужик.
Говорят, ушел в многодневный запой, теща обнаружила, что зять пропил тушу бычка, приготовленную на продажу. Стукнула участковому. Тот спрашивает мужика: «Где мясо?» Мужик отвечает, что в сарае. И вроде пошел за доказательствами. Ждут… Жена плачет, теща потирает руки, участковый злится, что мужик ему голову морочит…
За полтора года, что я тут живу, в Великой Губе полезло в петлю одиннадцать мужиков. Вместе с этим вчерашним — уже дюжина. Дюжина жертв паленой водки! Не считая тех, что отдали концы за столом во время пьянки, и тех, что испустили дух на больничной койке, то есть всех тех, кто умер — более менее — естественной смертью.
В среднем получается, что каждые полтора месяца в насчитывающем около тысячи взрослых жителей поселке Великая Губа вешается один мужик.
Газеты бьют тревогу: по сравнению с прошлым годом жители Карелии стали пить больше на двадцать шесть процентов! Это не считая «спиртосодержащей жидкости», как тут эвфемистически называют паленую водку. Паша Ворон мне говорил, что сейчас водку делают из ракетного топлива.
— Все равно ж не летают, зачем им топливо?
Зато летают заонежские мужики — кто еще в канаве, кто уже на крюке. Паленая водка имеет одну странную особенность: трясти от нее начинает только на третий день. Неудивительно, что на второй день мужики подлечиваются — перед этим третьим.
Пьют запоями, но редко кто доживает до сорокового дня запоя. Таких в Великой Губе только двое, может, трое. Обычно умирают быстрее. Или их вытаскивают с помощью капельницы. Капельница стоит 250 рублей.
Пьют от безнадежности и плохого климата, пьют, потому что за свинцовыми тучами не видно неба или шалонник не стихает… Пьют, потому что нет работы или есть, но не та… пьют, потому что больше ничего не умеют!
5 апреля
Вчера, в Вербное воскресенье, мы поехали с Наташей к Саше Буркову на Волкостров за шкурой волчицы.
Солнце раскалило белую сковородку Онего так, что жир, отложившийся зимой на бедрах, заскворчал! Сизая линия леса подрагивала на горизонте (который, по словам Эльзенберга, в молодости является символом жизни, а в старости становится символом смерти…), белизну озера уже замарали желто-бурые полосы подходящей воды, тут и там над лунками склонялись черные фигуры рыбаков, а острова колыхались в облаках миражей. Весенний фирн [67] под лыжами шумел и искрился, мысль бежала вперед гончим псом. А потом возвращалась, словно проверяя, поспеваем ли мы за ней.
67
Фирн — плотно слежавшийся, зернистый и частично перекристаллизованный, обычно многолетний снег.
Волкостров — Волчий остров — издавна славится великолепными аметистами (несколько вошло в коллекцию царицы Екатерины II) и гордится мастерами «шитья» деревянных лодок, так называемых кижанок. Живущий там сейчас Николай Васильевич Судин с сыном, как и прежние мастера на Волкострове, не имеет себе равных во всем Заонежье. Но своим названием Волкостров обязан волкам. Потому что расположен на древнем пути волчьих миграций с одного берега Онежского озера на другой. Зимой, когда голод выгонял волков из заонежских дебрей и заставлял их искать жратву поближе к человеческим поселениям, хищники подбирались к краю восточной мандеры (в районе Сибова) и в их изголодавшихся глазах отражалось белое, огромное, пустое пространство Онего — которое им предстоит покорить. До западной мандеры они добирались под прикрытием островов: через Красное
Там-то и ждала их смерть! Потому что раньше на острове Клименецком местные деревенские жители вместе с монахами Клименецкого монастыря расставляли ловушки. Люди готовились к охоте с Пасхи. Сначала долго постились, затем собирались в храме, молились и распределяли роли: одни должны были расставлять сети, другие загонять, третьи — стрелять. В кого попало — в волков, лис, зайцев. Потом снова молились Господу, передавая друг другу трубку мира. Перешеек, на котором ставили сети, вошел в топономастику Заонежья под названием Волчья Смерть.
Сегодня на Волкострове волков отстреливает Александр Бурков, бывший мент, ныне егерь. В поисках уединения вернулся на родной остров и взялся за дело. Начал с охоты на пушного зверя, на котором заработал начальный капитал. Потом вместе с женой Катей основал первую в Заонежье бычью ферму, а когда их принялись душить налогами, ферму ликвидировал и теперь разводит быков как обычный хозяин. Дела у него идут неплохо. Огромный дом на Волкострове, собственная электростанция, лошадь и снегоход, а с недавних пор — еще и японский грузовой микроавтобус. На фоне спившихся заонежских приятелей Саша — настоящий мужик. Наумов про таких говорит, что они — соль этой земли.
— Потому что земля, Мар, без людского труда, в нее вложенного, быстро портится. Словно мясо без соли.
Но истинная страсть Буркова — волки.
— Когда сюда пришли первые новгородцы, — рассказывал он мне однажды, — так называемые ушкуйники [68] , они увидели волка. Огромный седой бирюк стоял на этом острове… Вот его и назвали Волкостровом. Мой дом, как видишь, стоит, точно тот вожак, — охватывая взглядом оба края. Ни один волк тут не проскочит.
Шкуру молодой волчицы (выдубленную отваром осиновой коры) цвета пожелтевших листьев, с темно-пепельной полосой на хребте я купил у Буркова дешево, за две триста. Потому что без ушей. С ушами дороже — сто — сто пятьдесят баксов. Уши Саша сдал начальству — в качестве отчета. То есть доказательства, что план отстрела волков выполнен. Он ведь егерь.
68
Ушкуйники (от др. — рус. ушкуй — морское или речное парусно-гребное судно), или повольники — в Новгородской и Вятской землях в XIV–XV веках члены вооруженных дружин.
Эта волчица попала в капкан. В России среди балующихся охотой новых русских появилась мода на метисов волка и лайки. Бурков решил попробовать. Зимой поставил капкан на волчицу — это самый простой способ поймать бирюка, потому что тот не отойдет от самки, попавшей в капкан, будет ее ожесточенно защищать. В конце концов он его поймал, волчицу пришлось добить — капканом ей сломало шею. Бирюка Саша запер в клетке, а через несколько дней, решив, что тот уже немного попривык, запустил туда лайку… Бирюк в мгновение ока перегрыз собаке горло!
На прощание он спросил, не нужна ли мне медвежья шкура — у него есть несколько на продажу. Я сказал, что до медведя еще не дорос.
На обратном пути мысль медленно брела за нами. То останавливалась, то сворачивала, то вилась вокруг собственного хвоста. Как волк. Потом исчезла.
8 апреля
Нет на свете глупее лозунга, чем девиз: «Время — деньги!» Время не купишь и не продашь. Оно бежит само по себе, возвращается — по кругу: весна, лето, осень, зима… Дикие гуси прилетают, любят друг друга и откладывают яйца, высиживают птенцов, учат летать и исчезают до следующей весны. Никакого прогресса, никакого начала и конца. Год за годом они — за тысячи верст — добираются до своего гнезда на Севере. Без телескопов, без перископов, без лишних слов. Просто так.