Дом и корабль
Шрифт:
Митя засек время и закурил трубку. Минуту или две он неотрывно следил за дверью, но затем отвлекся, и рев пружины застал его врасплох. Он быстро обернулся и вздрогнул, увидев ярко освещенное луной известково-белое лицо женщины. Женщина была не молода, накрашена и разительно напоминала своим видом бродивших у входа в Сокольнический Круг проституток — десятилетний Митя боялся их до дрожи, они вызывали у него почти мистический ужас. Женщина заметила Митю и, как ему показалось, тоже слегка вздрогнула. Проходя мимо Мити, она кивнула ему, как знакомому, от улыбки лицо смягчилось, и Митя узнал Люсю, учетчицу
«Черт, какая зловещая харя», — подумал Митя. Он уже собрался уходить — обет остается обетом, предостережение получено и принято к сведению! — когда вновь завизжала пружина. Митя не успел отвернуться, но из добросовестности опустил глаза.
Дверь выстрелила, кто-то уверенно сбежал с крыльца, заскрипел снег под подошвами, и Митя услышал:
— Вы почему не здороваетесь, лейтенант?
Митя поднял глаза. Перед ним стоял Селянин, как всегда гладко выбритый, в отлично сидящей драповой шинели.
— Прошу прощения, не заметил вас, товарищ военинженер третьего ранга, — сказал Митя. Получилось неплохо и с достоинством. Все по уставу, но без виноватого блеяния.
Селянин засмеялся.
— Послушайте, за кого вы меня принимаете? Я не такой бурбон, как ваш шеф, чтоб ловить на улицах младших по званию и драить их за неотдачу приветствия. А я вас попросту спрашиваю — какого черта вы не здороваетесь? Сердитесь, что ли?
Тон был добродушный. Смешавшись, Митя пробормотал, что у него нет никаких оснований сердиться на товарища военинженера.
— Меня зовут Семен Владимирович, — напомнил Селянин. — А сердиться вам действительно не на что. Даже если б я отбил у вас Тамару Александровну — это не повод для ссоры между разумными людьми. Но я и в этом не повинен.
— Как это так? — Вероятно, нужно было промолчать, но Митя не удержался.
— А вот так. Вы бросили, я поднял.
Он спокойно выдержал Митин взгляд. Затем посмотрел на часы:
— Скотина Соколов, конечно, опаздывает. А то бы мы сейчас поехали ко мне. Может быть, зайдем? — Он кивнул на черное Тамарино окно, затем посмотрел на Митю и засмеялся: — Чудак, там никого нет. — И пояснил: — Тэ А в санатории. Вернется завтра вечером или послезавтра утром.
— В санатории?
— Ну да, в санатории. Пойдемте посидим. Жаль, что у меня там нет ничего такого… А впрочем, есть вобла. Вы любите воблу?
Неужели слова способны рождать запахи? Утренний воблый запах вновь щекотал ноздри, челюсти слегка сводило. Митя вскинул часы к глазам и, не разглядев стрелок, опустил руку.
— Ну, ладно, зайдем на минутку, — сказал он тоном человека, делающего одолжение.
Глава двадцатая
В коридоре Митя вдруг почувствовал сильное сердцебиение. Хорошо, что Селянин шел молча.
Подойдя вплотную к двери, он включил свой карманный прожектор, и Митю неприятно поразило, что вместо наивных колечек, из которых одно выдергивалось с корнем,
— Разоблачайтесь, Дмитрий Дмитрич, — сказал Селянин. Он показал пример, бросив шинель на тахту. — Теперь я вам посвечу, а вы достаньте воблу из шкафчика.
Митя огляделся. Все знакомые вещи — кровать с витыми столбиками и шкафчик с танцующими пастушками — стояли на прежних местах. Он приоткрыл дверцу шкафчика и заглянул внутрь.
— Я что-то ничего не вижу.
— Это скандал. Не может быть, смотрите лучше.
Митя посмотрел еще раз: беленький чайник с отбитым носиком, хрустальная вазочка с одной прилипшей ко дну карамелькой, знакомые чашки, одна из них — темно-синяя с узким золотым ободком — считалась Митиной.
— Пустите-ка, — досадливо сказал Селянин.
Отстранив Митю, он присел на корточки и запустил руку в нижнее отделение. Затем выпрямился и небрежно-рассчитанным жестом фокусника швырнул на стол свернутую трубкой газету. Газета развернулась, и Митя увидел воблу, классическую, вяленую, — десяток пузатеньких, икряных рыбок.
— Недурно? Вот и ешьте. Только не особенно марайтесь — мыть руки нечем.
Митя, робея, взял одну рыбку, оторвал голову, разодрал брюшко и вытащил твердую рыжую икру с вплавленным в нее пузырем. Вязкая соленая икра сразу облепила зубы. Это было непередаваемо прекрасно.
Селянин пошуровал еще в шкафчике и выдал на-гора коробку из-под печенья. В коробке оказалось несколько долек чеснока и чешуйки сушеного лука.
— Употребляете? Я в рот не беру. — Он явно не спешил приступать к еде и вид имел задумчивый. — Ну ладно, все это очень мило, но, так сказать, не имеет самостоятельного значения… У вас спирту нет?
— Нет, — виновато сказал Митя.
— И достать не можете?
— Откуда же…
— Зх вы, старпом… Ладно, не расстраивайтесь. (Митя ничуть не был расстроен, ему только, как всегда, было неприятно, что он не может внести свою долю.) Сейчас мы решим и эту проблему. Не сочтите за труд, дорогой мой, — постучите-ка в дверь.
Митя растерянно оглянулся. Стучаться в дверь, через которую они только что вошли, было очевидной бессмыслицей. Оставалась наполовину загороженная печкой, прикрытая тяжелой портьерой дверь в смежную комнату.
— Стучите сильнее, не стесняйтесь, — сказал Селянин, когда Митя осторожно постучал. Сам он сидел в кресле и поигрывал фонариком. — Еще разок. Вот так. Теперь откройте задвижку.
Митя щелкнул задвижкой и прислушался. Из-за двери донеслись шарканье туфель и покашливание, скрипнула отодвигаемая мебель, лязгнуло железо, дверь открылась, и на пороге показался Николай Эрастович. Митя давно не видел его и с трудом узнал — перед ним стоял старик. Стариком его делали не согбенные плечи и не седая щетина, а взгляд — безжизненный, какой-то отгороженный. По-видимому, он узнал Митю, но не поздоровался, а только неопределенно поклонился, поклон пришелся посередине между Туровцевым и Селяниным. Затем посмотрел на Селянина вопросительно, боязливо, с плохо скрытой ненавистью.