Дом и корабль

Крон Александр Александрович

Адмирал тоже читал. По временам Митя поглядывал на его низко склоненную над столом крупную голову — очень не хотелось, чтоб адмирал кончил читать раньше. Но тот читал еще медленнее Мити, водя по строчкам толстым пальцем и недовольно посапывая, — Митя дорого бы дал, чтоб узнать, к кому относится его недовольство. Дочитав до конца, адмирал перевернул последнюю страницу, вероятно, для того, чтоб поглядеть, нет ли там еще чего-нибудь, снял очки и вместе с креслом повернулся к Мите.

— Нечего сказать, хорош командир! Если мы будем поощрять партизанщину и разваливать дисциплину именно теперь, когда для нас гибельна

всякая расхлябанность, мы дойдем черт знает до чего и в конце концов будем за это жестоко расплачиваться. У нас на Руси испокон веку так: куча добрых людей, которые видят, что творится безобразие, но у всех одна забота — выгораживать голубчиков вроде твоего Горбунова. Так вот, зарубите себе на носу — нам на флоте махновцы без надобности, мы будем создавать командира культурного, мыслящего, офицера, а не атамана. А за эти штуки, — он ткнул пальцем в разбросанные по столу бумаги, — будем бить, и больно бить, чтоб другим не повадно было…

Такие слова всегда имели над Туровцевым магическую власть. В особенности когда их произносили люди, наделенные почти неограниченными правами. Еще вчера он счел бы игру проигранной. Теперь он знал: тот, кто идет напролом, не обязательно выигрывает, но тот, кто пасует, — проигрывает наверняка. Он решил стоять насмерть. Пусть выгонит, отправит под арест… Стоять насмерть сидя показалось ему неудобным, и он встал:

— Это все неправда, товарищ контр-адмирал.

Адмирал сердито отмахнулся:

— Не заступайся. Ты бы так не поступил.

Митя до сих пор и не пытался представить себе, как бы он поступил на месте Горбунова. Но представив, похолодел от бешенства.

— Я? Я бы этого подлеца…

— Осторожнее, молодой человек, — загремел адмирал, приподнимаясь в кресле. — Военинженер третьего ранга Селянин — советский офицер. Его нельзя оскорблять безнаказанно!

— А Виктор Иваныч оскорбил! В глаза подлецом назвал! Почему же здесь об этом ничего не сказано?!

Митя уже не сознавал, то ли он говорит, что надо. Внешне это выглядело как донос. Оказалось — прямое попадание. Адмирал дрогнул:

— Ты это точно знаешь?

Митя кивнул.

— Странно, — сказал адмирал. — Очень странная история.

У адмирала был озадаченный вид, и Туровцев понял, что ему удалось главное — заронить сомнение в безупречности одноруковских построений.

— Товарищ контр-адмирал, — взмолился он. — У меня к вам единственная просьба…

— Ну?

— Вызовите командира. Вызовите и поговорите.

Адмирал не ответил. Он знаком усадил Митю на прежнее место, повернулся вместе с креслом к столу и вновь погрузился в чтение. Прочитав во второй раз заключение, он потянул к себе всю кипу, тяжело вздохнул и стал читать.

Время шло. Митя сидел, стараясь, чтоб адмирал на время забыл о его присутствии. Он слышал шум льющейся воды, шуршание страниц под пальцами адмирала и мечтал только об одном — чтоб кто-нибудь не вошел и не помешал. Вдруг адмирал перестал шуршать и повернулся вместе с креслом:

— А это что?

Митя вздрогнул. В руке у адмирала был знакомый листок из одноруковского блокнота, адмирал держал его за уголок двумя пальцами. Выдержать взгляд адмирала было мучительно трудно. Митя выдержал. Адмирал усмехнулся:

— Что? Дорого бы дал, чтоб вернуть?

Митя кивнул.

— Вот видишь, — сказал адмирал задумчиво. — А этого даже я не могу.

Осторожно

ступая, вошел Митрохин со скатертью и, расстелив ее на круглом столе, вышел. Адмирал полистал еще бумаги, но вскоре это занятие ему надоело, он снял очки, встал и крикнул во всю силу легких:

— Кудиныч!

Чего-чего, а этого Митя не ожидал. Он был потрясен еще больше, когда звякнули кольца и из-за голубой бархатной драпировки выглянуло красное, распаренное лицо строителя.

— Ты что орешь, — сказал Зайцев самым домашним тоном, но, заметив Туровцева, поперхнулся.

— Сколько можно скрестись, — ворчливо сказал адмирал. — Иди сюда. Знакомы?

— Виделись, — сухо сказал инженер. Он выглядел забавно в роскошном, явно с адмиральского плеча, халате.

— Тоже заступник, — бросил адмирал, опять берясь за бумаги.

Зайцев промолчал.

— Ну и пишут же, — сказал адмирал сердито, — «Распространял клеветнические факты о трудностях обстановки на Балтике». Разве бывают клеветнические факты?

— Максим Ильич, — сказал Зайцев. — Вспомни, я тебя в жизни никогда ни о чем не просил. А теперь прошу. Вызови его. Вызови и поговори сам.

— Да вы что, сговорились, что ли? — Адмирал отшвырнул бумаги. — И этот тоже: вызови. Ну скажи, зачем мне его вызывать?

— А затем, — огрызнулся Зайцев, — что вы, господа большие начальники, изволите все видеть, так сказать, в меркаторовой проекции…

— При чем тут меркаторова проекция? — рассердился адмирал. — Что ты о ней знаешь? Ты знаешь вообще, что это такое?

— Не беспокойся, знаю.

— Скажи.

— Способ, при котором земной шар очень удобно раскладывается на листе бумаги.

— Ну и дальше что?

— Ничего. А Земля — она круглая.

Адмирал сверкнул глазами и хотел что-то сказать, но Зайцев тоже вспыхнул.

— А я тебе говорю: вызови! — закричал он. — Вызови и поговори. Вызови обоих. И посмотри невооруженным глазом. Не верю, чтоб ты разучился отличать человека от мерзавца.

Наступило молчание. Адмирал раздумывал.

— Ладно, вызову, — сказал он наконец. — Ничего больше не обещаю, а это обещаю.

Митя взглянул на часы и пришел в ужас. Было без четверти одиннадцать. Он вскочил.

— Куда? — удивился адмирал. — А чаю?

Но, вглядевшись в перекошенное лицо лейтенанта, решил не настаивать и протянул руку.

* * *

Только величайшая организованность и быстрота действий в соединении с мужеством и знанием дела обеспечивали успешное выполнение задачи. В один час двадцать четыре минуты был отдраен лаз в кормовую балластную цистерну, и туда спустились главные старшины Туляков и Халецкий. Они установили характер повреждения и приступили к работе. Руководство аварийными работами и сигнальной вахтой осуществлял помощник к-ра корабля Туровцев, в распоряжении коего находились также сигнальщики ст. к/ф Соловцов и к/ф Граница. Вся остальная команда находилась в готовности на своих боевых постах. В течение восемнадцати минут на лодке соблюдалась абсолютная тишина, слышен был только доносившийся из цистерны слабый металлический скрежет. В один час сорок четыре минуты привод был опробован, штурмовая группа спустилась в ЦП, и командир дал сигнал к погружению. Все механизмы действовали безупречно, и лодка легла на курс — к родным берегам.