Дом для внука
Шрифт:
И сказал. И добился нужного направления.
И вот уж директором стал. Что же дальше?.. Хм, дальше... Очень ты быстрый, дальше. Подожди, и. узнаешь.
V
В редакции районной газеты этот день тоже был трудным. Редактор, несмотря на газетный день, с утра сидел на расширенном партактиве, прибегая в перерывы за готовыми полосами. В редакции остались завотделом Курепчиков и лит-сотрудник Ким Балагуров (псевдоним — Вадим Щербинин).
В первый послеобеденный перерыв прибежал
— Ну, товарищи, сегодня актив, скажу я вам! Такое воодушевление, такие страсти!
Курепчиков писал статью о соревновании трактористов на вспашке зяби, Ким Балагуров курил, задрав ноги на стол. Внизу, на первом этаже, где была типография, мягко хлопала плоскопечатная машина, стучал слесарь Володя, ремонтируя линотип, изредка слышались голоса наборщиц.
— В самом деле?! — изумился Курепчиков, отрываясь от бумаг.
— А накурили-то, накурили! — Колокольцев снова помахал папкой перед собой. Сам он не курил. — Что у тебя, Ким, за привычка задирать ноги? Как американец расселся.
— Отдыхаю от трудов, — сказал Ким, нехотя опуская длинные ноги и засовывая их под стол.
Колокольцев покрутил головой, хохотнул и сел у стола.
— Щербинин сегодня такую речь выдал, только держись. «Как мы живем? — вот вопрос, который мы должны решить на будущей партконференции». Ты понимаешь, как это масштабно звучит — «Как мы живем?».. Ну отец у тебя, скажу я вам!
Ким постучал по часам на руке:
— Не уклоняйтесь, регламент жесткий, не успеете.
— Интересно! — сказал Курепчиков, не сводя призывного и преданного взгляда с Колокольцева. — Так и сказал: «Как мы живем?»
— Вот именно. Все выложил на общее обозрение, все ошибки: администрирование, командные окрики, подмену коллективного руководства — все, все! Говорят, Балагуров тоже подготовил выступление, и с конкретными планами и предложениями. Ну, Ким...
— ...Отчим у тебя, скажу я вам! — Ким хлопнул рукой себя по ляжке и дернулся всем телом, копируя редактора. Вышло так похоже, что Колокольцев засмеялся и вслед за ним вежливо улыбнулся Курепчиков. Ким достал новую сигарету, чиркнул зажигалкой, затянулся. — Не опоздайте, а то подумают, что актив не уважаете.
— Да, да. — Колокольцев взглянул на часы и вскочил. — Третью полосу забили?
— Дыра в сорок строк, — виновато сказал Курепчиков и поглядел с тоской на Кима: ты же лит-сотрудник, сколько я с тобой буду мучиться!
Пришел замредактора Ивин, кудрявый синеглазый парень в темном комбинезоне, застенчивый и немногословный. Комкая в замасленных руках грязные обтирочные концы, сообщил, что мотоцикл готов, можно ехать в далекую Хомутерь.
— И поезжай, — сказал Колокольцев. — Осенний лес по пути поглядишь, потом стишки напишешь. Давай. К вечеру доплюхаешь, а с утра — за дело.
Ивин при упоминании о стихах, известной его слабости, смущенно улыбнулся и вышел. Колокольцев устремился за ним вслед.
— И вы давайте
— Хорошо, — вздохнул Курепчиков.
— Есть! — сказал Ким, закидывая ноги на подоконник.
— Ким, — страдальчески заныл Курепчиков, — нельзя же пользоваться тем, что я по дружбе покрываю тебя.
— Ладно, — сказал Ким, — не страдай, сейчас отдиктую.
Колокольцев перебежал улицу напротив редакции и скрылся в подъезде Дома культуры; где проходил актив. Сейчас сядет в президиум и с серьезным видом будет слушать и рисовать что-нибудь в своей папке. Как недавно рисовал на совещаниях в МТС, где он был зональным секретарем. А добрый, доверчивый. Вот прибежал рассказать и радуется, как ребенок. Впрочем, чутье у него собачье, все разглядит и все запомнит.
И ничего не поймет до конца и не захочет понять. «Как мы живем?..» Схватил, однако, почуял масштабность. Теперь раззвонит везде, а в газете даст казенный разворот с перечнем мероприятий по перестройке сельского хозяйства. Ким пошевелил перед собой ногами. Ботинки скоро каши просить станут, новые надо купить с получки. «Как мы живем?» Не так уж плохо живем. Курепчиков вон сопит и тужится, сочиняя очередную оду.
— Чего? — спросил Курепчиков. — Ты что-то сказал?
— Нет, я подумал о тебе, — сказал Ким, разглядывая ползающую по ботинку муху. Холодно ей, помирать собралась, вот и ползает по начищенному ботинку, лижет. Люди тоже не чуждаются подобных занятий. Хорошо он начистил ботинки, блестят, спасибо старшине Махоркину, научил за три месяца военных сборов. — Ты что же, почувствовал, что я о тебе думаю, да?
— Не знаю, — ответил Курепчиков, устало моргая глазами. — Мне показалось, что ты меня спрашиваешь о чем-то.
— Хм... Телепатия, значит, не пустая штука. А ты нервный, лечись. Я подумал вот что, Курепчиков: ты делаешь своими статьями великое дело.
— Да? — насторожился Курепчиков.
— Да. Вся звонкая пустота и радостная глупость у тебя так очевидны, что люди на досуге разберутся и погонят нас в три шеи. И правильно сделают.
— Сволочь ты, Ким, — устало сказал Курепчиков. — Треплешься, а наборщики полосу не сверстали, печатник разворота ждет.
— Прости, — сказал Ким, опуская ноги на пол и потягиваясь. — Смирный ты человек, послушный, прости меня.
Он стряхнул сигаретный пепел с пиджака и пошел в соседнюю комнату к машинистке. Черная Роза, прогнувшись в пояснице и выставив литые бедра, обтянутые юбкой, лежала грудью на подоконнике и глядела в окно.
Она обернулась на стук двери, перехватила ощупывающий взгляд Кима и поспешно выпрямилась.
Господи, какой все же он пошляк и циник! Да это же мадонна, непорочная дева! Покраснела до слез, и уши горят, и шея, и глаза молят о пощаде, большие цыганские глаза: прости меня, мой герой, прости, любовь и радость моя, несравненный, высокий, недоступный бог мой!