Долгорукова
Шрифт:
— Так, но...
— Что — но?
— Ладно, не важно. Да, это так, дорогая, но влияние персоны определяется не тем, где она сидит, а... — он чуть замялся, а потом, усмехнувшись, закончил: — где она лежит. Прости мне эту вольность. И в этом смысле твоё влияние ни с кем другим сравнимо быть не может. И пока я жив, и не будет. — Он поднялся. — Ну ладно, я пошёл.
— Ну вот, а сам себе противоречишь.
— Ты о чём? А-а... — он засмеялся. — Поймала на слове? Но я просто устал сегодня, мой ангел.
— А я думала... — она отстранилась от него, — первая брачная ночь... После венчания... Не полюбовница, а жена... — Она начала всхлипывать. — Законная... Перед Богом... А опять тайком...
— Катенька, солнышко моё, ну что ты... Ну зачем ты придаёшь значение таким внешним обстоятельствам... Ну хорошо, если ты так хочешь, я останусь. Только скажу кучеру, чтоб не ждал.
— Нет, нет, езжай. Мне не нужно — из жалости...
— Это не жалость вовсе. Я, верно, устал и думал, что ты тем более, и, желая поберечь тебя...
— Езжай, езжай, — она ещё всхлипывала.
— Нет, ну теперь что за отъезд. Конечно же останусь.
— Я не хочу.
— Не хочешь? Ты же только что сказала...
— Я не то сказала, зачем ты переворачиваешь.
— Ну как не то, коль совершенно то.
— Нет, не то. Я сказала, что не хочу больше играть роль, что четырнадцать лет играла, что теперь эта роль жалка и нелепа, и я не понимаю, как ты это сам не понимаешь, коль говоришь, что я так близка тебе. Как же ты к своей законной жене относишься, что держишь её как тайную заложницу... Или ты так привык, что уже по-иному не можешь?
— Катя! — изумился Александр. — Что ты говоришь?
— Что я говорю, Саша? Что такого особенного я говорю? То, что думаю — вот что говорю. А думать по-своему ты мне не запретишь, даже высочайшим указом.
— Катенька, да что с тобой сегодня? — Он погладил её но голове как маленькую. — Ангел мой, любовь моя... Ты как пружина — четырнадцать лет сжатой жила, а освободилась — всё крушишь вокруг. Ну, успокойся, прошу тебя. Ну... Ну, всё. Всё. Мы сделаем всё, как ты хочешь...
У зеркала в Катиной спальне сидела Варя и примеряла её драгоценности. Заслышав шум подъехавшей кареты, а потом и шаги, поспешила положить их на место. Вошла Катя.
— А, ты... Доброе утро. Давно ждёшь?
— Не очень. Ну как первая брачная ночь?
— Ах, оставь, что за неуместные шутки.
— Смотри-ка какие строгости. Что значит — законная.
— Варя, прошу тебя, перестань.
— Может, прикажешь теперь тебя на «вы» называть и вообще — Ваша светлость?
— Да что ты сегодня, право же.
— Я?
— Да только ничего не изменилось. Как тайком ездил сюда, так и ездит. Как была врагом им всем, так и осталась, даже больше стала. Как презирали они меня все, так и будут, разве что не так открыто.
— Но это пока Государь не объявит. А коль объявит, так изволь и знаки уважения выказывать, и принимать, как положено. А уж когда он тебе корону на голову наденет...
— Да что ты, это вовсе невозможно. По закону нельзя.
— Да? А Екатерину Первую Пётр короновал? И даже при живой жене. А тут он и вовсе свободен.
— Тогда не было таких строгих законов на этот счёт.
— Да что Государю закон. Взял да новый принял — вот и Ваше императорское величество Екатерина Третья...
— Нет, Варя, это всё теперь химерические мечты. Тут совсем другой поворот намечается. Саша хочет вовсе отречься от престола и чтоб мы уехали отсюда.
— Как отречься? Зачем?
— Не хочет больше государственными обязанностями отвлекать себя от личных. Хочет посвятить себя целиком мне и детям. И в климате этом гадком жить больше не хочет — в тепле где-нибудь. В Каире или Ницце.
— Что за вздор ты говоришь, милая.
— Да это не я говорю.
— Ну повторяешь. Зачем даёшь даже мысли его развиваться в этом направлении. Он столько лет держал тебя в унизительном положении, что теперь, когда...
— Но он же женился, как обещал, что ты, право.
— Да разве этого достаточно, чтобы изгладить обиды всех этих лет? Я не понимаю тебя. Он просто обязан сделать следующий шаг. Только тогда он долг свой вполне исполнит. Вот тогда уж, коли захотите частной жизни — пожалуйста. Тогда уж пожизненно — Ваше императорское величество, что здесь, что в Каире твоём.
— Да разве ты не видишь, что за обстановка тут, какая опасность ему, а теперь ещё и детям. Уж действительно по поговорке: не до жиру, быть бы живу.
— Но это смешно, это нелепо: из-за кучки преступников менять свою судьбу. Да неужели нельзя справиться с ними?
— Да вот ведь — не справились пока.
— Не хотели как следует, вот и не справлялись. Все парализованы были от страха. А ты — захоти. Ты — захоти. Ты теперь... И имеешь право думать о защите своего мужа. Заставь Лорис-Меликова принять более энергические меры. Они хоть и затихли последнее время, но кто их знает, что они готовят. Поговори с ним.
— Так Лорис пока и не знает ни о чём.
— Ну так пусть Александр Николаевич скажет ему.