Долгорукова
Шрифт:
— Ваше величество могли бы и не говорить этого. Я, как и Ваше величество, не хочу войны, но буду рад случаю доказать свою преданность Вашему величеству — в столице ли, на фронте ли...
— В столице, в столице, генерал. Ты ведь знаешь, что значит обеспеченный тыл для воина. В Кате и детях — моё будущее. А в этом указе — их будущее. Поэтому береги его как зеницу ока.
— А скоро ли можно ожидать перемен в нашей мирной жизни?
— Боюсь, что скоро...
Катя, сидя в кресле, плакала, Александр мерил шагами комнату, иногда останавливаясь перед ней.
— Я должен ехать, Катя, я должен.
— Но ты же говорил, мы никогда не расстанемся.
— Ангел мой, любовь моя, я брал тебя с собой всюду, но не на войну же.
— Я смогу, мне так будет спокойней.
— Нет, нет, Катенька, даже и не думай об этом. Я солдат, для меня это привычно, а ты... Ты же наш ангел — мой и детей. Ты должна ждать меня, охранять наше гнездо. Хотя, признаюсь, как подумаю, что столько времени без тебя придётся — руки опускаются. На что я ненавидел войну, бессмысленную гибель неповинных людей — казалось, больше некуда. Но теперь, когда она ещё и разлучает нас, я ненавижу её во сто крат больше. Катя... Катенька... Катюша... Котёночек мой... — Александр опустился перед ней на колени, обнял её, — как ты тут будешь одна, без меня. Ты только ни в чём не отказывай себе, ладно?
Ни себе, ни детям. Если что — сразу иди к Рылееву, он тебе и заступник, и помощник.
— Я не хочу, не хочу, я боюсь тут одна.
— Кого же ты боишься, глупенькая моя?
— Их. Их всех. Они ненавидят меня, презирают, хотят сжить со свету. Я боюсь. Тебя не будет, я одна против них.
— Но я же тебе говорю...
— Ах, ну что Рылеев? Что он один против них всех? Нет, я умоляю, возьми нас...
— С детьми? Одумайся, что ты говоришь! Там фронт, там стреляют, там гибнут...
— А здесь? Здесь разве не война — всех против меня, нас? Здесь если что и мешает им убить меня, так это ты. Но как только ты уедешь...
— Катя, что с тобой сегодня? Любовь моя... поди ко мне, — он прижался к её волосам щекой. — Слушай, ты вся горишь. — Он потрогал её лоб. — Уж не заболела ли ты?
— Мне холодно, Саша, обними меня. — Он обнял её крепко. Потом снял китель, набросил ей на плечи.
— Ты вся дрожишь. Нет, ты положительно заболеваешь. — Он позвонил. Вошёл адъютант. — Скажи Рылееву, пусть срочно пошлёт за Боткиным.
— Слушаюсь, Ваше императорское величество, — адъютант поклонился и вышел.
Александр уложил Катю на диван, укрыл её ноги кителем, присел рядом, обнял. Она положила ему голову на колени. Он стал покачивать её как ребёнка.
— Ну, ну... Сейчас привезут доктора. Ты простыла, верно. Здесь так дурно топят. И из окон дует. Надо сказать Адлербергу, чтоб распорядился.
— Они это нарочно. Чтоб погубить меня...
— Ну что ты, Катенька, что за мысли у тебя сегодня... Ну кто же хочет погубить тебя. Они, верно, недовольны, но их можно понять. Наш свет лицемерен,
— Я ненавижу их...
— Зачем? Мы счастливы. Счастливый человек не должен знать злости и ненависти, иначе какой же смысл в счастье. Оно и даруется, чтоб любить не только предмет своей страсти, и всех желать видеть такими же. Ты же хочешь, чтоб и сестра твоя была счастлива, и Варя...
— Варя? А она разве несчастна?
В своей комнате Варя объяснялась с X.
— Ты от меня бежишь, от меня...
— Да нет же, Варя, я должен, я военный, а теперь война.
— Но того, прежнего тебя ведь нет, ты же другой человек.
— Какая разница, как меня звать, стрелять умею — и, слава Богу.
— У тебя опять долги? — Он пожал плечами. — Большие?
— Для меня большие.
— Ну так останься, я заплачу.
— Ты уже заплатила один раз, да, как видишь, без толку.
— Ну так ещё заплачу, у меня есть деньги. Лучше деньгами, чем жизнью.
— Я заколдованный, вернусь.
— А коль война долго будет? Как же я?
— Ты? Жила же ты без меня раньше, ну так ещё немножко поживи. К тому же ты не одна.
— Много ты понимаешь. Думаешь, сладко в наперсницах ходить? Жить чужими страстями, чужим счастьем? А моё когда?
— Но зато ты приближена к самой вершине. Многие бы хотели на твоё место.
— А мне-то что от этой высоты.
— Ну так вон денег можно заработать, не работая.
— Деньги... Деньги не сами по себе, их тратить интересно. А куда мне их тратить? Для кого? Я своей жизни не имею, своего будущего не знаю.
— Ты вольна уйти, ты ж не крепостная.
— И уйду. Вот скоплю миллион и уйду.
— Миллион? Зачем тебе столько?
— Чтоб твои долги платить.
— Ты думаешь, я всегда буду в проигрыше?
— Да. Потому что тебе в любви везёт. — И она обняла его.
Александр сидел в небольшой комнате у открытого окна и при свете свечи писал письмо.
«Катенька, радость моя, сегодня ужасный день. Мы потеряли за два часа 14 тысяч солдат. При виде всего этого сердце обливается кровью, и я с трудом сдерживаю слёзы... Господи, помоги нам окончить эту войну, обесславливающую Россию и христиан. Это крик сердца, который никто не поймёт лучше тебя, мой кумир, моё сокровище, моя жизнь... Здесь, среди крови и смерти, оторванный от тебя, я загадал, что, если нам удастся закончить эту войну с честью, я награжу себя самой высокой наградой — возможностью жить подле тебя. Дай только Бог дожить до победы...»