Долгорукова
Шрифт:
— Испугались? — Катя нехорошо засмеялась.
— Катя! — он шагнул к ней, она отодвинулась от него, почти вступив в воду. — Ты уверена?
— Представляете, как повезёт кому-то — уже и ребёночек готовый, Государь обо всём позаботился, — Катя говорила ломким голосом, она плакала, но слёзы срывал с лица ветер.
— Катя, замолчи! — Александр схватил её за руки и сильно встряхнул.
— Что? Что? — она подняла к нему искажённое рыданиями лицо. — Что прекратить? Жить? Прикажите, я же ваша подданная. А нет, так Шувалов рад будет услужить...
— Катя! — он зажал ей рот рукой,
Она плакала уже навзрыд, став некрасивой, слёзы мешались с солёными брызгами, она размазывала их по лицу. Александр разводил её руки, целовал лицо, ощущая солёность слёз и моря. Она вздрагивала всем телом, пыталась что-то сказать, но вырывались только отдельные слова:
— Говорил... вечно... всегда... пять лет... дура... кончено... — Это слово она повторила как заклинание: — Кончено... Кончено...
— Катенька, любовь моя, что кончено, всё только начинается. Кончено только плохое, что было меж нами. Я не знаю, что это было, и не хочу теперь знать. Тебе теперь надо успокоиться и беречь себя. И его... или её... И нас. Мы теперь повязаны с тобой навечно...
Александр взволнованно ходил по кабинету, его брат, Константин Николаевич [10] , сидя на диване, только головой вращал, следя за ним.
10
Константин Николаевич (1827-1892) — великий князь, второй сын Николая I, генерал-адмирал. С 1853 по 1881 г. руководил Морским министерством. Либерал, провёл ряд прогрессивных реформ.
— Да как же не волноваться, Костя, когда через несколько месяцев свидетельство её... — он махнул рукой, — будет предъявлено для всеобщего обозрения.
— А то так никто не знает.
— Одно дело догадываться, а другое — иметь доказательство.
— Знаешь, вслух никто не посмеет. А шёпотом, шёпотом и так говорят. Ну и что с того? Когда моя забеременела и перестала танцевать и весь театр, и вся публика узнали — отчего, я тоже сначала переживал: как же её честь, моя честь, моя бедная Анна Иосифовна, ей уж, наверное, донесли эту весть... А потом гляжу: день проходит, два, неделя, месяц — ничего не происходит, как всё было, так и есть. А когда она родила и потом вернулась на сцену, все и вовсе всё забыли. Поохали и довольно. Жизнь всегда идёт своим чередом, это только нам кажется, что на нас свет клином сошёлся.
— Тебе проще, Костя, ты не на троне, с тебя и спрос другой.
— Ну да, ну да... Но всё же: с брата государева тоже не простой спрос. Всё, Саша, забудется, дай только Бог, чтобы она благополучно разрешилась.
— Да, и это тоже. И вот ещё и фигура её — вдруг испортится? Станет как эти...
— Почему обязательно станет? Вот моя — не стала же. И танцует даже снова. И потом — ты можешь что-нибудь изменить?
— Нет. Да и не хочу, признаться. Она так счастлива этим, так горда,
— Ну и замечательно. Ты дал ей то, без чего любая женщина, как бы ни любила тебя, всё равно чувствовала бы себя обделённой. А так ты даёшь ей не только свою любовь, но и её доказательство...
Александр в халате смотрел придирчиво на стоящую перед ним обнажённую Катю и командовал:
— Повернись... Боком... Ну так где же он? Не видно ничего. Ты меня обманула.
— Есть, Сашенька, есть. И он уже тукает там, я слышу.
— А сколько же ещё? Когда же?
— К концу апреля, Саша...
Карета в сумерках ехала по городу, в сторону Зимнего. Подъехала к нему сбоку, остановилась у маленького подъезда. Из кареты вышла Катя, открыла своим ключом дверь и вошла во дворец.
Катя вошла в кабинет. Её лицо было покрыто капельками пота, видно, что ей плохо. Вслед за ней заглянул старый солдат.
— Ваше сиятельство, прикажете доложить Его величеству?
— Да, да, сходи, скажи. Скажи, я жду.
Катя легла на диван, обитый синим репсом, и закрыла глаза. Вбежал Александр.
— Что? Уже?
— Да, вроде... Не знаю. Я думала — вот-вот, но сейчас затихло. Я не знаю.
— Всё будет хорошо, мой ангел. Ты лежи. Я посижу подле тебя.
Катя дремала. Александр поднялся, на цыпочках вышел из кабинета, сказал солдату:
— Если что — сразу же буди меня. В любое время.
— Слушаюсь, Ваше величество. Не извольте беспокоиться.
В 3 часа ночи Санкт-Петербург спал. Спал и Зимний. Только на первом этаже в одном из окон сквозь прикрытые неплотно шторы пробивался ровный огонёк лампы. Вдруг свет заколебался, переместился в соседнее окно, потом вспыхнул на втором этаже.
И распахнулись ворота дворца, и из них во весь опор вырвалась на площадь карета и понеслась в сторону Невского.
А потом она же столь же стремительно подкатила к боковому подъезду, из неё вышел доктор с чемоданчиком и повивальная бабка. Дверь тут же распахнулась — их ждали.
Александр, преклонив колени, молился. Рядом с ним стояла Мария Александровна, чуть сзади наследник с супругой, у дверей — граф Адлерберг и генерал Рылеев.