Долгорукова
Шрифт:
— А что, Екатерина Михайловна не приезжала? — спросил он дворецкого, спешившего ему на встречу.
Дворецкий округлил глаза.
— Её высочество ожидает ваше величество! — гаркнул он.
Александр усмехнулся и, махнув рукой, проследовал в столовую. Это был анекдот, только что сложившийся, живой, и он хотел поделится с племянницей, умевшей ценить всё смешное, подобно её незабвенной матери, великой княгине Елене Павловне.
— Знаешь, Катя, — сказал он, взяв её руку и прижав её к губам, а потом коснувшись губами её лба, — экий казус
Они посмеялись. Потом стали ждать. Но Катя, его Катя, не являлась. И они позавтракали вдвоём.
— Я хотел бы, — сказал он, прощаясь, — чтобы вы сошлись, две Кати дорогие моему сердцу.
— Непременно сойдёмся, — отвечала Катя, кивнув головой.
Он сел в карету. Отчего-то бились в нём лестные тютчевские строчки: «Царь благодушный, царь с евангельской душою, с любовью к ближнему святою...» Он не пренебрегал любовию к ближнему, отнюдь! И любовью к России. Но как совместить эту христианскую любовь с ненавистью тех, кто сеет ненависть и смерть якобы во имя любви к народу, к России? Кто, отталкиваемый народом, вещает от его имени?
«С любовью к ближнему святою», — всё ещё звучало в нём, когда карета, миновав Инженерную улицу, выехала на Екатерининский канал. Замер по команде «смирно!» взвод «павлонов» — юнкеров Павловского училища, Александр машинально улыбнулся, но розовые мальчишеские лица мелькнули и пропали.
«Отчего это Катя не появилась? — думал он, постепенно задрёмывая под равномерное покачивание кареты. — Она всё ещё слишком дичится и старается не выходить на люди... Впрочем, наш брак доселе не обнародован... Сенат получил указ...»
Оглушительный грохот заставил его встрепенуться. И в то же мгновение он был силою выброшен из кареты. Она была смята взрывом словно картонная коробка.
«Жив! Слава Богу жив! — он машинально перекрестился. — Господь хранит!»
Конные казаки бились в последних конвульсиях среди сметённого мокрого снега. Толпа сбегалась, окружая место взрыва. Бомбист был схвачен и едва ли не растерзан. Это был ещё совсем молодой человек, студент по обличью.
— Ваше величество, вы целы, — полковник Дворжицкий из охраны вытянулся перед ним. — Умоляю, прошу — садитесь в сани.
— Господь меня хранит, — ответил Александр — Не впервой...
Он должен был непременно поглядеть на бомбиста, как было в те, прошлые разы, с Каракозовым, Соловьёвым, Березовским... Тогда, как и теперь, он уже почитал себя в безопасности. Народ охранит, оборонит, а Господь простёр над ним свою зиждительную руку...
— Ваше величество, Государь, умоляю вас — садитесь в сани. — Сани были уж рядом.
— Нет-нет, я должен взглянуть на этого негодяя, — Александр обрёл привычное хладнокровие. — Подожди меня здесь. И пусть немедля вызовут докторов и карету для раненых...
— И убитых, — подсказал полковник. — Погибло несколько...
Бомбист был невзрачен. Окружённый рычащей
— Экий мерзавец, — пробормотал Александр. — Будешь повешен.
— С вами вместе, — вытолкнул бомбист разбитыми губами.
Александр повернулся и направился к саням — дерзкий, все они такие.
И вдруг снова грохнуло. Этот грохот был последним, что отпечаталось в сознании. Свет померк.
Жизнь кончилась.
Глава двадцать вторая и последняя
НЕТ БОЛЕ БЛАГОДУШНОГО ЦАРЯ
Окапываются дворцы, запрещается ходить по их панелям;
Временный совет при градоначальнике воображает, что
он призван управлять полицией и самим градоначальником;
министр внутренних дел стушевался и даже не обнаруживает
никакого участия в делах охранения или восстановления
общественного порядка в столице...
Быстро катится шар по наклонной плоскости и
надтрескивается. Ко всему нужно быть готовым.
Да будет воля Господня!
— Са-ша!
— Са-ша!!!
Присутствовавшие оцепенели, окаменели, казалось, перестали дышать.
Саша? К кому это относилось? Неужто к монарху, повелителю Российской империи?
Крик перешёл в истерическое рыдание. Светлейшая княгиня Юрьевская ползала на коленях возле того, кто ещё недавно был императором и самодержцем Всероссийским Александром II, Освободителем...
Она покрывала поцелуями окровавленное лицо, взывая к нему, словно это безногое бесчувственное тело могло её услышать.
На лице ещё жили одни глаза. В них тлели последние искорки жизни. Но уж и они гасли.
Последняя конвульсия сотрясла тело, и глаза померкли. Катя приникла к ним губами, ещё на что-то надеясь, пытаясь уловить последнее тепло. И, застонав, потеряла сознание.
Её унесли.
Сергей Петрович Боткин наклонился над государем, затем выпрямился, взглянул на часы и проговорил:
— Три часа тридцать пять минут пополудни. Его величество скончался.
— Ле руа е морт. Вив ле руа, — как бы про себя пробормотал великий князь Константин Николаевич.
«Ле руа» был тут же, в кабинете. Рядом с ним всхлипывала его супруга, с этой минуты императрица Мария Фёдоровна. Оцепенело помаргивали глазами сыновья покойного Владимир и Михаил, другие члены царской фамилии, министры.
Новое царствование начиналось с трагедии. И ни у кого язык не повернулся поздравить наследника-цесаревича, которому два дня назад исполнилось тридцать шесть, с восшествием на престол.
Повисло тяжёлое молчание. Его нарушали лишь сдержанные женские всхлипывания.