Долгое дело
Шрифт:
Рябинин вышел первым. Свет дневных коридорных ламп, смешанный с оконным, показался ему лесным туманом, зовущим в свою глубину, к выходу. Или он наполз в прокуратуру ещё с утра? В этом тумане плавают люди, те самые, с которыми ему выпало счастье жить на одной планете и в одно время. Вот проплыл Антимонин, блеснув на прощанье добротными зубами. Проплыл Васин, тихо и загадочно, как «Летучий голландец». И сам он плывёт, опьянев от чего-то. Как выпил стакан сухого вина. Жизнь его напоила.
— Серёжа, привет! — Это выплыла из туманного закоулка Демидова — откуда она тут? Из туманного закоулка.
— Мария Фёдоровна…
— Серёжа, с тебя заметка в стенгазету.
— Будет…
— Поедемте, у меня машина, — сказал Беспалов.
— Какой марки? — заинтересовался Петельников, материализуясь из того же тумана.
— «Москвич».
— А
— Только с юмором, — попросила Демидова.
— Ага, что-нибудь с таким названием, «Как я брал взятку», — посоветовал инспектор.
— А «Москвич» не хуже «Волги», — обиделся Беспалов.
— Жрать хочется, — заключила Мария Фёдоровна.
— У него дома есть свежие грибы. — Петельников кивнул на Рябинина.
— Если сделать в сметане… — замечтал вдруг Беспалов.
— А сверху красным перчиком, — поддержал инспектор.
— Кто? Я обязательно сожгу, — призналась Мария Фёдоровна.
Они тоже пьяны. Какие-то заметки, какие-то машины, какие-то грибы… На воздух бы. Но с ними.
— Сделать грибы можно попросить вон ту дамочку. — Петельников смотрел на далёкую фигурку, поникшую в сумрачном углу…
Как-то они сблизились: Рябинин ли шёл, Лида ли бежала…
Она привстала на цыпочки и ладошками схватила его голову, заглядывая за мутные стёкла очков — что там?
— Близорукенькие…
Он уткнулся в её кофту, у ворота, у самой шеи, где пахло духами и кожей…
— Товарищи Рябинины, — встрял инспектор, — мы жаждем не зрелищ, а хлеба, то есть грибов. Так сказать, понравилась грибу-боровику сыроежка из густого бора.
Из дневника следователя.
Лида умоляла меня бросить работу. Потом я умолял её не умолять меня бросать работу…
Почему стал я следователем? Как-то слышал передачу для молодёжи о выборе профессии. Девушка-парикмахер так объяснила миллионам слушателей свой выбор: «В детстве я любила причёсываться». И когда меня спрашивают, почему я стал следователем, ждут ответа типа «В детстве я любил причёсываться». Но ведь примерно так отвечают частенько.
Один сделался следователем, потому что любил детективы. Я не очень любил. Второй стал следователем, потому что вырос в семье юристов. В моей семье их не было. Третьего надоумил знакомый правовед. Мне никто не подсказывал. Четвёртый боялся математики и пошёл на юридический. Вроде бы я и математики не боялся. Пятый любил командовать. Я терпеть не могу… И всё-таки стал следователем. Почему же?
К ответу можно идти и с другой стороны. В чём главное качество следователя? Чаще всего называют знание права и криминалистики, знание психологии, внимательность («В нашем деле нет мелочей»), волю, культуру, бескорыстие… Но… Вызубрить право и криминалистику способен любой. Без психологии не могут обойтись многие специалисты. Думаю, что внимательность нужна врачу не меньше, чем следователю. Без воли личности вообще нет. Культура теперь нужна всем и всюду, как и честность… Но ведь должна быть изюминка, должно быть то, что принципиально отличает следствие от всех других профессий! И оно есть.
Лида, главное подметила Лида, отговаривая меня от этой работы. Она права: в стремлении идти по следу, допрашивать, выпытывать, обличать, арестовывать есть что-то нездоровое, низкое. При одном условии — если следователь без идеи. В чём же она?
Пожив и поработав, я могу ответить на все эти вопросы убеждённо. Следователем может работать только тот, кто имеет чувство справедливости. Главное качество следователя — справедливость. Моральное оправдание всех допросов и арестов — чувство справедливости. Правдолюбие, какое старое доброе слово… Так вот следователь — это правдолюбец. А если он не такой, то ему лучше уйти в народное хозяйство.
Но ведь справедливым нужно и можно быть на любой работе. Разве не ищут истину в других областях, где занимаются выпуском продукции, выращиванием зерна, организацией, воспитанием, моралью?.. Ищут, но там её поиски сопутствующие. Даже прокурор, даже судья оценивает истину, уже найденную другим, следователем.
Лидок, ты меня поняла?
Вот почему я не могу бросить свою работу. Для меня следствие — это утоление жажды справедливости.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
Белый налив только тронь — он и недели не пролежит. Поэтому всю дорогу — час езды — Серафима Никитична Ливенцова берегла яблоки от ушибов и просила людей не давить, не толкать, не прижимать… Отборные белые наливники. Для кого? Для него, для лоботряса.
Она безнадёжно позвонила в квартиру — там как гукнули. Пришлось достать ключи и отпирать. В передней Серафима Никитична злорадно сбросила на пол бережёный рюкзак — дьявол с ними, с белыми наливниками. Для кого?
Хотя бы дождался её приезда или бы позвонил. Уж не говоря о том, что восемнадцатилетний парень мог бы сам привезти себе яблок. Да он их есть и не будет. Жуёт резинку, апельсиновую или вроде бы абрикосовую. Яблочко — в него вонзаешь зубы, а оно тебе рот захлёстывает соком. Натуральным, между прочим. А резинка? Синтетика чёрт те с чем намешана. Володька же готов пить с ней чай.
Серафима Никитична сняла платок, резиновые сапоги и плащ. И села, придавленная усталостью.
Два года назад было всё: муж, молодость, автомашина, дача, Володькино послушание. Два года назад скоропостижно умер муж. За эти два года молодость ушла, как сквозняк её вынес в форточку. «Москвич» она продала сама, поэтому теперь носит яблоки на кукорках. Володька разболтался, отпустил усы, хамит басом и ходит с какой-то скелетообразной девицей об одной серьге. Осталась дача, где по ночам гулко падают на землю яблоки, словно кто-то за окном стучит себя в грудь.
Она трудно поднялась и встала у зеркала, разглядывая пятидесятилетнее лицо. Как оно, молодеет от свежего воздуха и белого налива?
После смерти мужа надумала дачу продать, но оставила, пожалела. Теперь же каждую осень грозилась вырубить яблони, вытащить всякие кусты и кустики и сровнять морковно-салатные грядки. Всё засеять травой и засадить цветами. Насажать, скажем, берёз, осин, сирени. Как же тогда будет называться участок? Берёзовый сад? В языке таких и названий нет — осиновый сад. А может быть, тогда её участок станет парком культуры и отдыха?
Ливенцова пошла в ванную тяжёлой походкой старухи. Душ всё смоет — и усталость, и несветлые мысли.
С другой стороны, яблоки падают, и вроде бы их много, собирать не успевает. Под ногами хрустят, как раскалываются. А зимой? Компоты, соки, варенья… Всё своё. Вот уж верно говорит пословица: летом ногою пнёшь, а зимой в пирог завернёшь.
В передней ожил телефон. Володька. Всё-таки вспомнил о её приезде. Серафима Никитична, так и не начав раздеваться, вышла из ванной и взяла трубку.
— Алло!
Ей ответила шуршащая тишина.
— Алло, алло!
Володька набрал номер, а двухкопеечной не оказалось. Сейчас перезвонит.
Она села на пуфик, стоявший у телефона. Злость, вызванная нелёгким копанием в земле и тяжким рюкзаком, уходила. Если вдуматься, то дело не в соках и компотах. Ей сладкого нельзя, а Володька жуёт резинку. И не в свежем воздухе — можно погулять в парке или поехать за город. Дело совсем-совсем в другом…
Работа её хотя и требует образования, но исполнительская, не творческая. От сих до сих. Высчитала, отмерила, запустила. И всё по новой. Голова не болит. А дача… Тут сама себе инженер. Думаешь над каждым цветком, над каждым кустом, над каждой лопатой земли. Как бог, сотворяешь свой мир. Растишь свои райские яблочки, которые с грудным стуком падают всю ночь на землю… Белый налив в этом году поздний…
Телефонный звонок её испугал, а ведь ждала.
— Да-да! — крикнула она.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, — тишая от незнакомого голоса, ответила Серафима Никитична.
— Вы меня не знаете и никогда не узнаете…
— Ну и привет!
Она сердитой рукой утопила аппаратные рычажки. Какой-то парень, шутник, ищет заочного и приятного знакомства.
Телефон зазвонил тотчас. Ливенцова прижала к уху так и не положенную трубку.
— Напрасно вы, Серафима Никитична, обрываете разговор, — сказал тот же голос, вроде бы юношеский, но теперь она в этом не была уверена.