Долгий уик-энд
Шрифт:
Однако сегодня ей понадобятся женские уловки. Хоть цветовая гамма, которой пользовалась Мэл, была для Клэр чересчур яркой, она стала трясущимися пальцами рыться в косметичке и наобум накладывать на лицо содержимое. Затем скинула форму и переоделась в принесенное Ником платье. Пальцы заскользили по гладкому шелку, Клэр ощутила запах духов, которыми пользовалась мама Ника, – дурманящий, цветочный. Какое-то время пришлось повоевать с молнией, а потом платье прильнуло к девичьему телу, натянулось на округлой груди, обрисовав тонкую талию и изящные бедра.
Клэр сунула свою одежду в пакет и вдруг сообразила, что ей нечего
Она взбила волосы, сделала глубокий вдох, собралась с духом и посмотрела в зеркало. Платье сидело как влитое. Низкий вырез, длина до колен. Оно делало акцент на миниатюрной талии и завидном декольте. Волосы свободно спадали на спину. Глаза подведены карандашом, ресницы от туши стали густыми и длинными. Помада сделала губы красными и капризно надутыми. В животе у Клэр защекотало. Так вот зачем люди наряжаются! Ради волнующего чуда перевоплощения. Она улыбнулась, и озорная кокетка из зеркала улыбнулась в ответ.
В бар Клэр вышла уже босиком. Увидев ее, Ник непроизвольно открыл рот.
– Обалдеть! – Других слов у него не нашлось.
Стоящая за его спиной Мэл одобрительно подняла большой палец.
– Ну что, пойдем? – спросила Клэр. – Повеселимся.
Ступать по дороге босыми ногами было больно, поэтому они пошли по траве вдоль обочины, в точности повторяя путь, которым Клэр добиралась сегодня в паб. Она, конечно, об этом промолчала, не хотела сознаваться в своем мини-расследовании. Тоже мне, чокнутая следопытка! По дороге Ник рассказывал о своей семье. Он сам и его старший брат Феликс работают на отца в семейном бизнесе.
– Папа торгует вином, собирается оставить бизнес нам в наследство. Но Феликсу, например, это не особо интересно. В октябре он уезжает в Кембридж изучать юриспруденцию. Он у нас, как выяснилось, умник. Родители теряются в догадках, в кого Феликс уродился, они-то высшего образования не получали. Папа называет себя профессиональным алкоголиком, а мама… – Он запнулся. – Мама есть мама. Она никогда не интересовалась карьерой. Говорит, ни разу не встречала счастливую бизнес-леди.
– Какой… постфеминистский подход.
Ник покосился на собеседницу. Подкалывает?
– Она, скорее всего, права, – поспешно добавила Клэр. – Моя мама, по-моему, не слишком счастлива. А для нее работа – это все.
– Чем она занимается?
– Наукой. Мама физик. Понятия не имею, чем конкретно она занимается. Ее ума я не унаследовала. И папиного тоже. Кажется, они во мне разочарованы.
– Печально.
– Я свыклась. – Клэр пожала плечами. – Они меня не достают, не ругают…
– Ага…
– Просто… не особенно мной интересуются.
– Это неправильно – заводить детей, а потом ими не интересоваться. – Ник остановился. – Как можно не интересоваться тобой?
Сердце Клэр начало подтаивать – медленно-медленно, как мороженое, которое не торопятся съесть.
– Они у тебя такие… – Ник поморщился.
– Скучные? – рассмеялась она. – Слышал бы ты их оживленные прения по квантовой физике!
– А тебе неинтересно?
– Мне? Нет. Родители, конечно, не в восторге. Но, как говорит папа: «Привести девочку в науку можно, а заставить ее думать – нельзя».
– Ужас. – На лице Ника проступило отвращение. – Меня с
– Не так уж все и плохо. Они разрешают мне жить своей жизнью. Это классно.
– Да, но… одиноко.
Клэр рассердилась. Наверное, она нарисовала слишком мрачную картинку. Мрачнее, чем есть на самом деле.
– Нет-нет. Я не одинока, правда. Родители меня любят. А я люблю их.
– Хорошо.
– А вид у меня немножко потерянный потому, что все мои друзья остались в другом городе. Здесь я никого не знаю.
Они подошли к сияющей огнями вилле. На дорогу лилась громкая музыка. Клэр остановилась, ее вдруг охватила нервная дрожь.
Ник взял спутницу за руку.
– Ты что? Не волнуйся. После сегодняшней тусовки у тебя появится столько друзей, что ты не будешь знать, куда их деть.
У Клэр пересохло во рту. Зачем она пошла? Будь у нее хоть малейшая возможность, она рванула бы сейчас босиком, поджав хвост, назад по дороге – к маме с папой. Плюхнулась бы на диван, включила древний телевизор, приготовила бы родителям чай, распотрошила бы коробку с печеньем…
– Пошли.
Ник чувствовал волнение Клэр и опасался, как бы она не сбежала. Пока он вел гостью по мостику, та собиралась с духом. Внизу кружила водоворотами река – темная, холодная, страшная. Доносился шум мельничного колеса, методично рассекающего воду. Ник открыл входную дверь, завел Клэр в холл – здесь легко поместились бы две прихожих из ее собственного домика, – оттуда на кухню.
Здесь царила неразбериха. Настоящий бедлам. Человек тридцать одновременно болтали, смеялись, пили. Посреди стола какая-то девушка в короткой пышной юбке черного цвета и длинных черных же сапогах танцевала импровизированное фламенко под перебор испанской гитары, льющийся из музыкального центра; волосы танцовщицы вызывающе откидывались то за спину, то вперед, на лицо. В огромном кресле восседала женщина рубенсовских пропорций, укачивала ребенка – тот радостно сучил ножками, не обращая внимания ни на шум, ни на поздний час. Над столом висела клетка, в ней оранжевая канарейка самозабвенно пела песню. Раздвижные стеклянные двери на дальней стене открывались в сад, где подсвеченная фонариками дорожка вела к реке. На веранде толклись еще люди – смеялись, пили, танцевали.
А в эпицентре всей этой суматохи находилась самая прекрасная женщина в мире. Миниатюрная, хрупкая блондинка с короткой взлохмаченной стрижкой, облаченная в платье холодного синего цвета, звеня множеством серебряных браслетов, порхала от одного гостя к другому. Ник взял Клэр за руку и стал проталкиваться к красавице.
– Моя мама. – Он подхватил с подноса бокал шампанского, протянул спутнице. – Мама, это та самая Клэр, о которой я тебе рассказывал. Клэр, познакомься с Изабель.
Женщина обернулась, и на Клэр взглянули глаза, оттенком в точности повторяющие ледяную синеву ее платья. Только холодными они не были. Глаза Изабель Барнс напоминали залитый ласковым солнцем фьорд – яркие, прозрачные, лучистые. Она раскинула руки и неожиданно привлекла гостью к себе. Клэр не привыкла к объятиям, ее родители никогда так не проявляли своих чувств. В другой ситуации она от подобной фамильярности опешила бы, но в Изабель было столько сердечности и тепла, что Клэр просто растворилась в ее объятиях, вдыхая аромат фиалок. Тот же аромат, что и на платье, надетом на нее саму.