Доктор Сон
Шрифт:
— Мы — Узел верных, испытанный временем, — монотонно повторяли они в пересекающихся лучах фар. — Саббатха ханти. Мы — избранные, лодсам ханти. Мы — счастливцы, каханна ризоне ханти.
Они будут продолжать, пока все не закончится. Так или иначе, долго это не продлится.
Энди снова начала исчезать. Ее плоть превратилась в мутное стекло, сквозь которое Верные видели скелет и костлявую ухмылку черепа. В ухмылке поблескивало несколько серебряных пломб. Оказавшиеся вне тела глаза отчаянно вращались в глазницах, которых
Роза подумала, что Энди сдастся (как все обычно и поступали, когда боль становилась невыносимой), но эта деваха оказалась крепкой. Не переставая кричать, она воплотилась снова. Ее вновь обретенные руки вцепились в Розу безумной хваткой и потянули вниз. Роза наклонилась, почти не замечая боли.
— Я знаю, чего ты хочешь, куколка. Вернись — и получишь. — Приблизив свой рот ко рту Энди, Роза принялась ласкать языком ее верхнюю губу, пока та не превратилась в туман. Но глаза остались, не отрываясь от Розы ни на секунду.
— Саббатха ханти, — доносилось отовсюду. — Лодсам ханти. Каханна ризоне ханти.
Энди вернулась: вокруг ее горящих болью глаз выросло лицо. Затем появилось тело. На мгновение Роза увидела кости рук и сжимавших ее ладонь пальцев, пока те снова не обросли плотью.
Роза снова поцеловала ее. Невзирая на дикую боль, Энди ответила на поцелуй, и тогда Роза вдула часть своей собственной сущности в горло молодой женщины.
Вот эту я хочу. А если хочу, то получу.
Энди снова начала растворяться, но Роза чувствовала: она борется. И побеждает. Она впитывала в себя бурную жизненную силу, которую Роза вдула ей в легкие, вместо того, чтобы ее отталкивать.
Она впервые вдохнула пар.
Новая участница Узла верных провела эту ночь в постели Розы О'Хара. Впервые в жизни она обнаружила, что в сексе есть нечто помимо ужаса и боли. Горло у нее саднило от криков, которые она издавала на лежаке, но она закричала снова, когда это новое ощущение — удовольствие под стать боли Перехода — охватило ее тело и, казалось, снова сделало его прозрачным.
— Кричи сколько хочешь, — сказала Роза, поднимая голову от низа ее живота. — Криков они все наслушались. И от хорошего, и от плохого.
— А секс — он для всех такой?
Если да, то сколько же она упустила! Вот что украл у нее ее ублюдок-отец. А воровкой почему-то считают ее!
— Для нас — такой, когда мы надышимся пара, — ответила Роза. — Это все, что тебе нужно знать.
Она опустила голову, и все началось заново.
Чарли Жетон и Матрешка сидели на нижней ступеньке чарлиного «Баундера». Было уже за полночь. Они курили косяк и смотрели на луну. Из «Эрскрузера» Розы доносились все новые крики.
Чарли с Матрешкой
— Кажется, кто-то там кайфует, — заметила Матрешка.
— А чего ж не кайфовать-то? — ответил Чарли.
Энди проснулась с первыми лучами солнца. Голова ее покоилась у Розы на груди. Она проснулась совсем другой; она проснулась прежней. Подняв голову, Энди увидела, что Роза смотрит на нее своими прекрасными серыми глазами.
— Ты меня спасла, — сказала Энди. — Вернула меня обратно.
— Одна бы я не справилась. Ты сама хотела вернуться.
«А еще ты хотела меня, куколка».
— То, что мы делали потом… мы уже не повторим, так?
Роза улыбнулась и покачала головой.
— Нет. Но это ничего. Некоторые впечатления переплюнуть просто невозможно. А кроме того, сегодня возвращается мой мужчина.
— Как его зовут?
— Для лохов он Генри Ротман. В Узле его кличут Папашей Вороном.
— Ты его любишь? Любишь, ведь так?
Роза улыбнулась, прижала Энди к себе и поцеловала. Но на вопрос не ответила.
— Роза?
— Что?
— Я… я по-прежнему человек?
На это Роза ответила так, как когда-то ответил Дик Хэллоранн на вопрос маленького Дэнни Торранса. И таким же тоном:
— А тебе не все равно?
Энди решила, что все равно. И что она дома.
МАМА
Ему снился беспорядочный ворох кошмаров: кто-то размахивал молотком и гнался за ним по бесконечным коридорам; где-то сам по себе работал лифт; со всех сторон к нему подкрадывались ожившие кусты-животные. А под конец — одна четкая мысль: лучше б я умер.
Дэн Торранс открыл глаза. Сквозь них в его несчастную голову тут же ворвался солнечный свет, угрожая выжечь последние мозги. Похмелье было просто ядерным. Лицо горело. Нос забился: правда, в левой ноздре еще осталось игольное ушко-отверстие, сквозь которое проникала ниточка воздуха. В левой? Нет, все-таки в правой. Дэн мог дышать и через рот, но тот весь пропитался запахом виски и сигарет. Набитый непонятно чем живот, казалось, превратился в свинцовый шар. Один из собутыльников Дэна называл такое вот мерзкое состояние «похмельным брюхом».
Рядом послышался храп. Дэн повернул голову (невзирая на громкие протесты шеи, которые отдавались болью в виске). Он снова приоткрыл глаза, но только чуть-чуть — хватит с него этого жуткого палящего солнца. Пока хватит. Он лежал на голом матрасе, который лежал на голом полу. Рядом с ним на спине распростерлась голая женщина. Взглянув на себя, Дэн убедился, что на нем тоже ничего нет.
«Как там ее… Долорес? Нет. Дебби? Уже ближе…»
Дини. Дини ее зовут. Он встретил ее в баре под названием «Млечный путь», и всё шло неплохо, пока…