Доктор Сон
Шрифт:
— Не надо мне тут о своем приборе, — миссис Клаузен впилась в него взглядом поверх узких очков. — Если совет директоров узнает, что я тебе позволяю, меня сошлют плести корзины прямиком в дом престарелых в Нашуа. Тот, с розовыми стенами и льющимся отовсюду Мантовани. — Она фыркнула. — Доктор Сон, надо же.
— Я не доктор, — возразил Дэн мягко. Он знал, что получит все, что ему нужно. — Доктор у нас Аззи. А я у него в помощниках.
— Азрил — сраный кот, — отрезала миссис Клаузен. — Никчемный гулена, завернувший сюда с улицы и пригретый гостями, давно отправившимся туда, откуда нет возврата. Все, что его заботит, это две законные
На это Дэн ничего не ответил. Да и не нужно было, потому что оба они знали, что это неправда.
— Я думала, ты отлично устроился на Элиот-стрит. Полин Робертсон считает, что ты срешь бабочками. Я это знаю, потому что мы с ней поем в церковном хоре.
— И какой у вас любимый гимн? — поинтересовался Дэн. — «Иисус — наш друг, едрена мать!»?
Ребекка Клаузен выдала ему то, что сходило у нее за улыбку:
— Что ж, отлично. Разбирай комнату. Заселяйся. Проведи туда себе кабельное, установи стереосистему, бар открой. Какое мое дело, я же, блин, всего-навсего твой начальник.
— Спасибо, миссис К.
— И обогреватель смотри не забудь, ага? Поищи на барахолках, и непременно с покоцанным проводом. И однажды холодной февральской ночью спали эту сраную богадельню дотла. Тогда можно будет выстроить кирпичного уродца под стать тем жертвам аборта по бокам.
Дэн встал и отдал честь на британский манер:
— Как прикажете, босс.
Она махнула на него рукой:
— Убирайся, пока я не передумала, док.
Обогреватель он все-таки нашел, но с исправным проводом, и такой модели, которая мгновенно отключалась при опрокидывании. О кондиционерах в помещении башни нечего было и думать, но пара уоллмартовских вентиляторов, размещенных на подоконниках открытых окон, отлично продували комнату насквозь. И все же в летние дни здесь было пекло, хотя днем Дэн в свою комнату почти не заходил. А летние ночи в Нью-Гэмпшире обычно прохладные.
Большая часть хлама, которым была раньше забита комната, ни на что не годилась, но школьную доску, стоявшую у стены, Дэн себе оставил. Пятьдесят лет она пряталась за горой древних и непоправимо искалеченных кресел-каталок. Доска ему пригодилась. На ней он писал список пациентов хосписа и номера их палат, стирая имена скончавшихся и добавляя имена новоприбывших. Весной 2004 года на доске было тридцать два имени. Десять из них — в Ривингтоне-1 и двенадцать — в Ривингтоне-2. Это были уродливые кирпичные здания по бокам викторианского особняка, где когда-то жила знаменитая Хелен Ривингтон и писала свои захватывающие романтические повести под животрепещущим псевдонимом Жанетт Монпарс. Остальные пациенты проживали на двух нижних этажах, под тесной, но вполне сносной жилой башенкой Дэна.
— А миссис Ривингтон прославилась еще чем-нибудь, кроме плохих повестей? — спросил Дэн у Клодетт Альбертсон вскоре после того, как начал работать в хосписе. Они стояли в курилке, упражняясь в своей дурной привычке. Клодетт, жизнерадостная афроамериканка, дипломированная медсестра, плечистая, что твой футбольный полузащитник, [7] запрокинула голову назад и расхохоталась.
— А то! Тем, что оставила этому городишке целую кучу бабла, золотко! Ну и этот дом, конечно. Она считала, что старикам нужно место, где они могли бы умереть с достоинством.
7
имеется
И в Ривингтоне их умирало немало. Дэн — с Аззи на подхвате — тоже принимал в этом участие. Он считал, что нашел свое призвание. И хоспис стал ему домом.
Утром в день рождения Абры Дэн встал с постели и обнаружил, что все имена с доски стерты. А на их месте огромными кривыми буквами было выведено одно-единственное слово:
пРивеТ:)
Дэн долго сидел на кровати в одних трусах и просто смотрел на доску. Потом поднялся и положил руку на буквы, слегка смазав их, в надежде уловить сияние. Пусть хоть искорку. Наконец он отнял руку, вытирая меловую пыль о голое бедро.
— И тебе привет, — ответил он… а потом:
— А тебя, случайно, не Аброй зовут?
Ничего. Он накинул халат, взял мыло и полотенце и пошел в служебный душ на втором этаже. Вернувшись, взял губку, которую нашел вместе с доской, и начал стирать слово. На середине к нему
(папа говорит, у нас будут воздушные шарики)
пришла мысль, и он замер, ожидая продолжения. Но его не было, поэтому Дэн вытер доску до конца, а потом принялся восстанавливать список из имен и номеров палат, которые взял из выпущенного в тот понедельник меморандума для персонала. Поднявшись к себе наверх в полдень, он был почти уверен, что имена и цифры снова исчезли с доски, сменившись надписью «пРивеТ:)», но все было так же, как он и оставил.
День рождения Абры праздновали у Стоунов на заднем дворе — уютном, поросшем зеленой травой, с зацветающими яблонями и кизилом. В дальнем конце двор огораживал забор из рабицы с воротами, снабженными кодовым замком. Забор был решительно уродлив, но Дэвида и Люси это не волновало, потому что за ним текла река Сако — на юго-восток через Фрейзер, Норт-Конвей и через границу — в Мэн. Реки и маленькие дети — опасное сочетание, считали Стоуны, особенно весной, когда Сако разливалась и бурлила от тающих снегов. Каждый год в местной газете сообщалось по крайней мере об одном утонувшем.
Сегодня детям хватало занятий и на лужайке. Они смогли осилить только одну организованную игру — «Делай как я», но были достаточно большими, чтобы носиться (и иногда кататься) по траве, лазать как обезьянки по Абриной игровой площадке, ползать по Веселым туннелям, которые установил Дэвид с помощью еще пары отцов, и лупить по воздушным шарам, разлетевшимся по всему двору. Все они были желтые (любимый цвет Абры), в количестве не меньше шести дюжин, как мог бы засвидетельствовать Джон Далтон. Он помогал Люси и ее бабушке их надувать. Для женщины за восемьдесят у Четты были на удивление мощные легкие.
Всего детей было девять, включая Абру, и поскольку с каждым пришел по крайней мере один из родителей, присмотра за ними хватало. На задней веранде поставили складные стулья, и когда вечеринка набрала обороты, Джон уселся на один из них рядом с Кончеттой, нарядившейся в дизайнерские джинсы и футболку «Лучшая в мире прабабушка». Она уплетала огромный кусок именинного торта. Джон, набравший за зиму несколько фунтов балласта, ограничился одним шариком клубничного мороженого.
— Не знаю, куда у вас все девается, — сказал он, кивая на быстро исчезающий торт на ее бумажной тарелочке. — Вы такая худенькая — в чем только душа держится!