Доктор Серван
Шрифт:
— Перестаньте, не плачьте, — сказал доктор, — все еще можно поправить. Прекрасная Магдалина так любила вас, что ваши воспоминания о ней во многом помогли бы мне в моем деле. Я с нетерпением жду той минуты, когда смогу вернуть ее вам.
— Ее!.. Вернуть мне? — прошептал больной. — О боже мой! Боже мой! Что вы такое говорите?!
И юноша, весь в слезах, уткнулся лицом в подушку, которую судорожно сжимал руками.
— Генрих, что с вами? — спросил Серван. — Разве вы больше не любите Магдалину?
— Я не люблю Магдалину? —
— Тем лучше. То, о чем я хотел вас попросить, можно осуществить сейчас же.
— Что же это?
— То, чего я не могу сделать без вашего согласия.
— О чем речь, доктор?
— Вы любите Магдалину? Скажите мне это еще раз.
— Вы и сами прекрасно это знаете, доктор.
— В таком случае хотите ли вы, чтобы я вернул ее вам?
— Вы можете это сделать? — спросил молодой человек, бледнея.
— Я сам могу служить доказательством того, что это в моих силах.
— О, будь я проклят! — вскрикнул Генрих и разрыдался.
— Почему же?
— Вы не знаете, что произошло. О боже мой, боже мой! — восклицал молодой человек, заламывая руки.
— Что же случилось?
— Теперь я понимаю, почему отец не говорил мне о вашем открытии. Сегодня я уже не могу просить вас воскресить Магдалину, потому что в таком случае как ее, так и моя жизнь станет бесконечной чередой несчастий. Вы ведь не желаете зла ни мне, ни ей, не правда ли?
— Объяснитесь, — потребовал Серван, пристально глядя в глаза Генриха.
— Вы меня осудите, но то, что я хочу вам сказать, действительно страшно.
— Бога ради, говорите.
— Слушайте же, — сказал юноша, вытирая слезы. — Воспользовавшись моим отчаянием, отец заставил меня согласиться на то, что ему было нужно. Моя мать тоже стала умолять меня, и, чтобы они оставили меня в покое, я дал им слово…
— Чего же они от вас требовали?
— Согласия на брак, которого они желают, — ответил Генрих, задыхаясь.
— Но, — сказал доктор, — этот брак еще не заключен?
— Нет.
— Вы можете взять слово назад, раз вы дали его по принуждению.
— Это невозможно, доктор! И отец, и мать проклянут меня. Разумеется, если бы Магдалина не умерла, я бы всем ради нее пожертвовал. Но, увы, бедная девушка покинула земной мир, она теперь предстала перед Богом и, освобожденная от всех земных страстей, быть может, за меня помолится.
И несчастный закрыл руками лицо. Доктор, казалось, задумался на несколько минут, затем встал и сказал:
— Ваша правда, Генрих, своим родителям вы должны платить добром за добро.
— Любезный доктор, — продолжал молодой человек, протягивая Сервану руку, которую тот принял, — вы меня прощаете, не правда ли?
— Мне не за что прощать вас, друг мой, — ответил доктор. — Вы повинуетесь естественному закону. Он предписывает детям жертвовать
— О, это невозможно! — прошептал юноша.
— В ваши лета нельзя отчаиваться. Я еще приду с вами повидаться, прощайте.
— Господин доктор…
— Что такое?
— Я прошу вас оказать мне одну услугу, — сказал Генрих.
— Говорите.
— Магдалина еще в морге…
— Кто сидит с ней?
— Ее горничная.
— Бедная девушка! — воскликнул старик со слезами на глазах.
— О да, бедная девушка… Но это еще не все… — сказал Генрих таким голосом, словно боялся продолжать свою мысль.
— Разве вы сомневаетесь, что я исполню вашу просьбу? Вы хотите, чтобы я еще раз повторил свое обещание? — спросил Серван, снова садясь.
— Завтра ее похоронят? — тихо спросил юноша, будто опасаясь произнести имя возлюбленной.
— Да.
— Итак, мой добрый доктор, возложите на себя эту печальную обязанность.
— Охотно, мой друг! Но вы не настолько больны, чтобы не присутствовать на этой печальной церемонии, тем более что вы были единственным другом этой бедной девушки.
— Это правда, но все-таки я не могу туда пойти.
— Почему же?
— Потому что ее смерть и без того наделала много шума в городе, а мое присутствие на похоронах вызовет еще больше пересудов. Мои будущие родственники узнают об этом, и хотя это священная и естественная для меня обязанность, все же этот простой поступок может разрушить предполагаемый брак — единственную и последнюю надежду моих родителей.
— Вы рассуждаете здраво. Я все возьму на себя.
— Вот, доктор, — сказал юноша, вынимая из-под подушки кошелек, набитый золотом, — вот все, что у меня осталось. Устройте на эти деньги похороны, достойные бедной девушки, и поставьте памятник, к которому я мог бы иногда приходить помолиться.
— Положитесь на меня, — сказал старик. — Вам нечего больше мне сказать?
— Нечего, кроме того, чтобы спросить у вас еще раз, твердо ли вы уверены, что я исполняю свой долг?
— Самый лучший судья — наша собственная совесть. Спросите ее. Мне же остается только сожалеть о том, что не удалось оказать вам услугу. Прощайте.
— Я вас еще увижу, доктор?
— На своей свадьбе. Если только вы не забудете известить меня о ней.
— Неужели вы думаете, что я могу так поступить, любезный доктор? О, вы, должно быть, очень плохо меня знаете, если говорите такие вещи.
Доктор Серван взглянул на Генриха, горько улыбнулся и удалился, сказав в последний раз «прощайте». Юноша, казалось, догадался о каком-то другом смысле, заключавшемся в этом «прощайте», и был готов уже вернуть доктора, но потом раздумал и опустился на постель. В соседней комнате доктор встретил родителей Генриха, которые, приблизившись к нему, спросили: