Доктор на просторе
Шрифт:
Я молча уставился на него. Пол под моими ногами зашатался и заходил ходуном.
– Как, говорите, ваша фамилия?
– спросил профессор.
– На комиссии я плохо её расслышал.
– Гордон, сэр, - прохрипел я.
– Гордон, значит?
– Профессор несколько раз укоризненно помотал головой.
– Как, как?
– переспросил судья Хопкрофт, в упор уставившись на меня.
Я повторил.
– Вот как, значит - Гордон, - зловеще произнес он.
– Что ж, постараюсь запомнить.
Когда они скрылись за ширмой, мне показалось, что я не только не задержусь на этом месте, но при первом же столкновении с законом попаду в Дартмур* (*Каторжная
Глава 2
В течение нескольких последующих недель я с равной тревогой вчитывался в резолюции, которые накладывал профессор на карточки пациентов с установленными мной диагнозами, и в заключительные речи судьи Хопкрофта при вынесении приговоров. Бингхэм теперь всякий раз нагло ухмылялся в разговорах со мной, став вконец невыносимым. Он был явной жертвой особо злокачественной формы заболевания, которое в наших кругах называли "дипломатозом" и которое проявлялось одновременно в мании величия и полнейшем склерозе по отношению к самым недавним событиям. Избавившись от куцей студенческой тужурки, он теперь неизменно расхаживал в долгополом белом пиджаке и никогда не расставался со стетоскопом, отростки которого горделиво торчали у него из-за шеи, словно рога забияки-оленя. По клинике Бингхэм передвигался исключительно торопливой, несколько дерганной поступью, давая всем понять: его ждут срочные консультации и безнадежные больные; с пациентами, их родственниками и практикантами он разговаривал торжественным и усталым голосом, как врач викторианской эпохи, сообщавший трагичную весть; наконец тяжкий груз давившей на него ответственности не позволял Бингхэму узнавать своих бывших и менее удачливых сокурсников и уж тем более не оставлял времени здороваться с ними.
Но больше всего меня бесило поведение Бингхэма в лифте. Помимо широкого просторного лифта, в котором перевозили пациентов на носилках, в Св. Суизине также имелся допотопный тесный и скрипучий подъемник для персонала. Обычно на нем висела табличка "НЕ РАБОТАЕТ", и студентам пользоваться им возбранялось. Так вот, Бингхэм обзавелся дурацкой привычкой разъезжать на этом лифте, никогда не забывая вызывать его, когда проводил обход клиники с группой студентов. Затем сам поднимался на верхний этаж, где и поджидал раскрасневшуюся и запыхавшуюся толпу.
– Страшно удоб. штуковина, - как-то заметил он мне.
– Просто не понимаю, как мы раньше без него обходились.
Впрочем, общались мы с ним довольно редко: либо лондонские пешеходы и водители вконец утратили остатки осторожности, либо я стал менее расторопным. Как бы то ни было, поток пациентов не иссякал теперь до позднего вечера, частенько не оставляя мне времени даже для обеда.
– Послушай, старина, - обратился ко мне Бингхэм однажды вечером, когда прием уже заканчивался.
– Как насчет того, чтобы забежать в палаты и взглянуть на кое-какие хвори? Там рядышком лежат совершенно изум. пиелонефрит и ретроперитонеальный абсцесс. Спорим на полдоллара, что ты не определишь - кто из них кто?
– Нет, спасибо, - покачал головой я.
– Я немного устал смотреть, как страдают мои братья по разуму. И вообще - собираюсь в паб перехватить пинту пивка.
– Ты, конечно, извини, старина, но это не лучший способ пробиться в аспи.
– В данную минуту мне глубоко наплевать на твою аспи., - в сердцах выпалил я.
– У меня ноги гудят, башка раскалывается, я голоден как волк и хочу выпить.
– Да, старина, наше травмотделение не всякому по зубам. Я сам жду, не дождусь следующего месяца, чтобы вырваться отсюда и приступить
Я смерил его вызывающим взглядом:
– Хочу напомнить, что место старшего ассистента получит только один из нас.
– Конечно, старина, - ухмыльнулся Бингхэм.
– Я чуть было и не забыл. Пусть победит сильнейший и все такое. Да?
– Совершенно верно, Бингхэм.
По прошествии ещё двух недель я уже начал надеяться, что наше сверхзанятое светило забыло историю с судьей Хопкрофтом. Однако в один прекрасный день профессор появился в нашем травмпункте. Остановившись перед моим столом, он посмотрел на меня как на заспиртованную ящерицу, поднес к моему носу какую-то медицинскую карту и спросил:
– Это вы заполняли?
Я испуганно покосился на карту. Запись на ней была адресована дежурному врачу хирургического отделения, молодому парню, с которым мы играли в регби и попивали пиво; славный малый, как и я, на дух не выносил Бингхэма. У пациента, которого я отослал в хирургию, был сильный ушиб ноги, но в спешке и бешеной сутолоке приема я нацарапал всего три слова:
"Рентген, пожалуйста! Перелом?"
В эту самую минуту я с ужасом припомнил, что как раз сегодня этот молодой врач отправился в Королевское медицинское общество, а подменял его сам профессор.
– Да, сэр, - пролепетал я срывающимся голосом.
– Пожалуйста!
– ядовито заявил он, отвечая на мой запрос.
– Нет!
И величественно удалился.
Несколько дней спустя Бингхэм с ехидной рожей подкатил ко мне и сказал:
– Сегодня утром тебя сам проф вспоминал, старина.
– Неужели?
– Да вот, представь себе. Я заскочил в операц. посмотреть, как он проводит адреналэктомию, и проф спросил, знаю ли я, какую школу ты заканчивал. Я ответил, что сходу вспомнить не могу. И вот тогда, старина, он отпустил по твоему поводу на редкость странное замечание - что, дескать, это была одна из современных школ, в которых детей учат самовыражаться и дубасить учителей линейкой по голове, но забывают обучить чтению и письму. Надеюсь, что на самом деле это не так, старина?
– Нет, отчего же, старик прав, - пожал плечами я.
– Нас и в самом деле не учили читать, писать, считать, играть в крикет или обмениваться алебастровыми шариками, но зато и лизать задницы мы тоже не приучены. В отличие от некоторых, - мстительно прибавил я.
Бингхэм нахохлился.
– А ведь я могу и обидеться, старина, - процедил он.
– А я именно этого и добивался, - осклабился я. И тут же добавил: Старина.
* * *
Мои надежды стать старшим ассистентом таяли на глазах. За неделю же до окончания работы в травмпункте они пропали окончательно. Развеялись как дым.
Мы с Бингхэмом жили на верхнем этаже здания персонала Св. Суизина, довольно высокого мрачного строения, в котором разместились несколько дюжин жилых комнат и столовая; в последней стояло знававшее лучшие дни пианино, а на стене висел портрет сэра Уильяма Ослера с грустно поникшими усами. На столе торчала копилка, в которую каждому, кто приходил ужинать, полагалось опустить полкроны; "В ФОНД СЛЕПЫХ" - гласила надпись на копилке. А снизу кто-то приписал: "И каких слепых!". Копилку опустошали каждые шесть месяцев, когда обновлялась половина жильцов. В тот день как раз съехал один из профессорских ассистентов, подыскавший себе приличное местечко. Вечером он устраивал для дружков отвальную и попросил меня заменить его. Я с восторгом согласился - лишняя практика в самой клинике никогда не мешала, а вот Бингхэм пришел в ярость.