Доктор Ахтин

Поляков Игорь

— Запретить я ей не могу, а моим объяснениям об опасности для жизни она не верит. Смотрит на меня, как на врага, — рокочет голос гинеколога в трубке.

— А что ты от меня хочешь? — спрашиваю я, заранее зная ответ. — Думаешь, я смогу убедить её прервать беременность?

— Ну, для начала посмотри на пациентку, оцени анализы, потом поговори с ней, я ведь знаю, что ты, когда захочешь, можешь быть убедительным. Если уж она тебя не послушает, то …, - я вижу, как доктор разводит руки на том конце провода.

— Хорошо, буду через полчаса.

Я задумчиво смотрю в окно. Консультантом в гинекологии был другой доктор,

но Иван Сергеевич иногда звонил лично мне и звал на консультацию. Я знаю, почему он это делает, и никоим образом не пытаюсь разрушить иллюзию того, что я обладаю даром убеждения — пусть считают, что я отличный специалист, который умеет говорить с пациентами и убеждать их. Кроме того, я никогда не отказывал акушерам-гинекологам, потому что мне самому было любопытно общаться с женщинами в состоянии беременности: кроме самой женщины, я могу увидеть плод, растущий в чреве. Две жизни, тесно связанные сейчас и в будущем, — меня всегда интересовали нестандартные ситуации, когда я мог применить свои способности.

Или — не применить.

Независимо от срока беременности, я видел будущее ребенка. Если плод был с врожденной патологией, я мог изменить ситуацию, не позволив ему страдать в будущем. Однажды я видел, что у ребенка есть уродства, но я не вмешался — этому ребенку суждено родится и его жизнь в некотором роде будет необходима человечеству. И как, кроме как вмешательством Бога, можно объяснить то, что с помощью современных пренатальных диагностических методик врачи так и не смогли увидеть эту патологию. И ребенок родился. Я не слежу за его судьбой — я знаю, что когда придет его время, я уже давно буду пребывать в Тростниковых Полях.

В любом случае, мне интересно. Иногда мне казалось, что у меня такой же интерес, как у фанатично преданного своему делу энтомолога, который, увидев незнакомую ему бабочку, забывает обо всем и бросается за ней. Только в отличие от него, я предпочитаю созерцать красоту и мерзость чужого сознания, только изредка вторгаясь в другой мир.

Я иду по больничному двору, прикрываясь рукой от солнца. Здороваясь с людьми в белых халатах, я думаю о том, что меня тошнит от солнечного постоянства — встает каждое утро и двигается с востока на запад, словно раз за разом, повторяется какое-то ритуальное мистическое действие.

Гинекологическое отделение. Женщины в серых халатах и с хмурыми лицами. Старые кушетки вдоль стен и скрипящие двери палат. Беременная оказалась крупной, ширококостной женщиной. Не скажу, что жирная, но и больной она не выглядела. Улыбнувшись, я задаю типичные вопросы и терпеливо слушаю её. Она говорит, что всю жизнь прожила в деревне, много работала и хорошо кушала, спокойно родила двоих детей, никогда не наблюдаясь ни в каких больницах, и вот, стоило ей переехать жить в город (мой новый муж живет здесь), как сразу нашли какую-то болезнь. Она говорит, что считает себя здоровой, а врач придумал какой-то «громело…». Она запнулась, выговаривая незнакомое слово, а я смотрю на неё и не пытаюсь помочь.

Она говорит, что муж очень любит детей, первые двое «как бы» не его дети, к тому же обе девочки, поэтому он хочет своего. Её лицо осветилось улыбкой, когда она отдельным словом, выделив его в словесном потоке, высказала свою мечту:

— Мальчик.

Я киваю, соглашаясь с ней. Прошу её прилечь и, после рутинного осмотра, оставляю руку на животе. Да, трехмесячный

мальчик был хорош. У этой сорокапятилетней деревенской бабы все получится. Она выносит эту беременность, пусть врачам-акушерам многое будет не нравиться, и они будут лечить её в стационарных условиях, постоянно напоминая ей, что она старая повторнородящая и что с этим заболеванием почек беременность и роды — смертельный риск. В срок родится здоровый мальчик, и все будут счастливы. Муж с цветами на пороге родильного дома, женщина с улыбкой на лице и ребенком на руках, довольные акушеры, мысленно перекрестившись, что пронесло, машут прощально руками. Будет только одна ложка дегтя в этой огромной бочке поросячьего счастья: женщина через год умрет от острой почечной недостаточности. Считая себя здоровой, она не будет выполнять рекомендации врача, но — это уже будет другая история, где каждый человек сам кузнец своей жизни. Независимо от того, будет она вынашивать беременность или нет, она все равно умрет от почечной недостаточности, и разница только во времени.

Уже в ординаторской акушеров-гинекологов я просматриваю историю болезни и пишу свои рекомендации. Иван Сергеевич, внезапно возникший в ординаторской, как облако на голубом небе, сев рядом, спрашивает:

— Ну, Михаил Борисович, что скажешь?

— Она более-менее компенсирована. Пусть вынашивает.

— Да ты что, Михаил Борисович, глянь в анализы — эритроциты в анализе мочи по Нечипоренко зашкаливают, — округлив глаза, Иван Сергеевич эмоционально тычет сосисковидным пальцем в историю болезни.

— Вижу. Я сейчас распишу лечение, а ты полечи её. Через неделю эритроциты в моче упадут до нормы.

— Ну, полечу, а что дальше, беременность-то еще только начинается?

— Она выносит и родит, — лаконично говорю я, глядя в окно, словно пытаясь подогнать солнце в его движении к горизонту.

7

Сегодня я помогу человеку. Сегодня я избавлю мать двоих детей, неугомонную оптимистку, от будущей смертельной болезни. Я могу и хочу ей помочь.

У неё бескаменный холецистит, который я вылечу с помощью обычных методов лечения. И у неё начальная стадия рака правой молочной железы. Еще невозможно увидеть это с помощью стандартного обследования, можно только заподозрить по анализу на онкомаркеры, но я уже вижу этот маленький участок в железе, где клетки опухоли стремительно делятся, медленно и неуклонно разрушая окружающую ткань. Кроме опухоли, время сейчас для неё самый страшный враг.

После обхода заведующего отделением и выполнения всех рутинных утренних мероприятий, я приглашаю женщину в процедурный кабинет.

В обстановке сверкающего белизной кафеля и запаха лекарств, я говорю женщине, чтобы она расстегнула халат и легла на кушетку. Увидев, что на ней бюстгальтер, я показываю на него, говоря, что это надо снять. На её лице отражается легкое удивление, но она, тем не менее, подчиняется, — закинув руки за спину, она расстегивает и снимает эту деталь одежды.

Сев рядом на стул, я протягиваю руки и сжимаю с двух сторон большими и указательными пальцами обеих рук правую молочную железу. Между этими четырьмя точками, как в перекрестие прицела — раковые клетки. Именно они — мишень. Их очень мало, что значительно облегчает мой труд, — и для меня легко, и женщина почти ничего не почувствует.