Доказательство
Шрифт:
— Но ведь он сразу окажется дома, и наш план… — Ман попытался вставить слово.
— Какой план? Какие планы? Что напридумывали вы тут, Китаец? — темный взгляд схлестнулся с синей сталью. Володьке даже показалось, что он слышит скрежет металла.
— Мы решили, что пора взяться за дело Восемнадцатому Геометру.
Долгий бесшумный выдох Хранителя можно было уловить только по тому, как неспешно опускались плечи Пса. Тишайший шепот пронизывал льдом:
— Восемнадцатого Геометра здесь нет.
— Прекрати, — Китаец явно был бесстрашным. Володька зауважал старика: сам он никогда бы не решился
— Когда время придет.
— Разве оно не пришло сейчас?
— Не пришло, — тяжелый взгляд заставлял всех на этой кухне чувствовать себя крохотными. — Поверь мне, раз уж решил упоминать о Восемнадцатом.
— Наш Гончий прав, — душа неожиданно встала на сторону Хранителя: — Никогда нельзя торопиться.
— Много ты знаешь?! — Ёл понимал, что призрачная надежда всё вернее ускользает от него, — понимал и никак не мог простить собравшимся того, что они оказались правы в попытках убедить его совершить переход. Мужчина вдруг осознал, что не может больше верить в Возвращение. Все события прошедших дней настолько утомили его, что устремление угасало с каждой минутой. Ему с трудом давались слова, движения, всё тело было пронизано тяжестью, схожей с болью. Так хотелось всё это прекратить — чтобы в одно мгновение не стало ни Геометра, ни призрачных пейзажей, в которых он так долго плутал, ни душ, ничего, кроме покоя и тишины. А Возвращение… Что оно даст? К чему приведет? К тому, что он уже и не помнит… Ничего не помнит… Тогда зачем? Возвращения попросту не будет. Столько дней веры, рассыпающейся в прах, нещадно давили на плечи — можно ли отказаться от устремления такой силы, просто потому что устал? Здесь, сейчас, на этой кухне тело отказывалось повиноваться, хотелось спать…
— Много, — Хранитель подошел к калеке, — так много она знает, Ёл. Поэтому невозможно разделить ее. Рассыплется всё, что нитями соединяет в себе ее жизнь. Опасно. Опасно даже то, что она сейчас вовне.
— Но почему? — Ёл уже не сопротивлялся. Ответ на вопрос не интересовал его. Он никак не мог вспомнить лица мальчика, выносящего из детской грузовик. И женщина… Кто она? Как ее звали? Кому она так улыбается, опираясь плечом о дверной косяк?
— Это огромная сила. Неуправляемая. То, что сейчас она сдержана, — заслуга Володьки, но если он хоть на минуту перестанет верить…
— Во что верить? — Ёл смотрел на Хранителя из-под густых бровей.
— В Возвращение.
— То что?
— То она утратит опору, — Пёс с кротостью, уговаривающей ребенка, объяснял калеке происходящее, — душе нельзя без опоры.
Ман сжал руку Ёла. Китаец внимательно смотрел на Хранителя, попивая чай. Володька даже сжался на стуле в углу комнаты, жадно слушая и не решаясь встревать.
— Тело может жить желаниями, но желания телом и ограничены. А вот желания души никто ограничить не может. Если столько энергии выйдет из-под контроля, Теневая может не устоять. Поэтому душу необходимо вернуть мальчику. Причем немедленно.
— Этому мальчику? — Ёл постепенно утрачивал желания, само понимание происходящего медленно ускользало. Он
— Этому. Ему никак нельзя без нее. И разделить ее невозможно. Геометр доказал.
— Доказательство, да?
— Доказательство. Из которого нет Исключений.
— Мне пора. — Ёл вдруг нервно встрепенулся. Решил.
— Давно пора, — Пёс вздохнул и остановил взглядом поднявшегося было Мана.
Хранитель, развернув инвалидное кресло, вышел из дома, провожая решившегося уйти.
Они оказались в мутной холодной дымке двора. Бесшумно выбрались на улицу. Пёс достал циркуль и сложенный в ровный квадрат чертеж. Развернул жесткую бумагу, описал на ней круг, не касаясь грифелем.
— Ты должен уйти. Прошлого не изменить. Отпусти невоплотимые желания, отдай тело тому миру, которому оно принадлежит…
— Там? — Ёл посмотрел в небо. Он чувствовал облегчение и покой.
— Там.
Очередной идеально ровный круг. Тело, разорвавшиеся оковы устремления растворялись легким свечением. Пёс постоял некоторое время, глядя на облачный горизонт, свернул давно готовый чертеж — первый самостоятельный в его жизни, и вернулся в дом.
Грустные и такие серьезные глаза молодого человека смотрели на женщину с очередного наброска. У парня волосы стянуты в хвост. Рука что-то сжимает в кармане. В правом нижнем углу уверенным 2М выведена латинская цифра. XVIII.
Глава одиннадцатая. Сколько верёвочке ни виться…
Он услышал и слабо улыбнулся. Низкой густой нотой совершился переход по первому графику Хранителя. Геометр потер глаза, откладывая чертежные инструменты. Такое событие стоило того, чтобы на несколько минут оторваться от работы. Значит, всё-таки сообразил этот странный человек, что теперь никто ему не поможет, или попросту устал. По сути, математику было всё равно, его интересовало другое: как ученик справился с этим. Никогда прежде начинающие не производили переходов без участия Геометров. Что ж, его наследник будет первым. Пёс начертил хороший график, ровный. Тело вернулось туда, где ему место, покинуло Теневую, утратило ненужное устремление. Геометр не думал о смерти — ему стоило думать только о жизни. Нельзя назвать этот переход полноценным, это не душа выходила за пределы границы, но вряд ли кто-то мог похвастаться тем, что смог вывести тело человека из Теневой. Удовлетворенно выдохнув, Геометр вернулся к бумаге, взял в руки карандаш и тут же отложил его. Снова вернулось волнение:
— Что же это, батенька, вы совсем раскисли. Кто же работать будет? Никто кроме вас не будет работать. Чертить нужно, не одна она у меня тут. Не одна. — когда чертежник оставался в одиночестве, он любил поговорить сам с собой. — Погоня. Конечно, не догонят. Он сам всех соберет. Занятный мальчик, очень занятный. Раз уж Гончий произвел переход, значит, циркуль у него, мальчик рядом, и Кристаллическая никуда не денется, — Геометр сплел пальцы, задумчиво глядя на дверь. — Надо ждать. Ненавижу ждать. Торопиться нельзя. Нельзя. Нужно ждать.