Додо
Шрифт:
— Ты что, злишься?
Она протянула мне бутылку. Способ попросить прощения не хуже любого другого.
— А ты что, смеешься надо мной? Она также пуста, как твоя башка, тупица несчастная. Ладно, держи лампу, ее можно загнать, и помоги вытащить перину, она еще пригодится.
Там была и другая любопытная мебель, но ее не дотащить. Вместе с Квази мы свернули перину, прежде чем обмотать ее вокруг моей талии. Кусок электрического провода заменил пояс. Вроде держалось.
Мы уже двигались в сторону Салли, когда навстречу нам попался давешний тип, несущийся по улице Жюно вслед за своим атташе–кейсом. Тут я сообразила,
— Я всего–то ему сказала, чтоб он не боялся, а получилось наоборот.
— Ты его трогала или нет?
— Только за руку, чуть–чуть, я просто погладила.
Я сотню раз говорила ей не гладить незнакомцев, но Салли есть Салли. Она любит трогать. Особенно когда хандрит. И с какой стати мне ее перевоспитывать, спрошу я вас?
Избавлю вас от рассказа, как мы добирались до Рынка, это был истинный путь на Голгофу. Пришлось лезть в метро, без билетов, разумеется. В любом случае Салли не прошла бы через турникет. Квази самоотверженно перепрыгнула первой и открыла нам дверцу. В этот час служащие, надежно укрытые за стеклами своих окошек, предпочитают смотреть в другую сторону, и когда мы добрались до бывшего Дома поэзии, там все было битком. Не в первый раз я пожалела о поспешном решении, но руководитель никогда не должен отступать от своих слов.
Мы уже собирались убраться восвояси, две мои кулёмы и я, но тут Робер–крыса замахал своим радио из угла за дверью, который он для нас забил, явившись раньше всех, и мы одновременно осели прямо на жесткий пол.
— Черт, да погодите. Нужно устроиться по–нормальному. Смотрите, я все приготовил.
Он натащил картонок и газетных пачек: все это плюс моя перина, Квазина неподъемная подушка да Саллины ляжки — и три четверти часа спустя мы устроились хоть и в тесноте, но в тепле, и Робер, человек слова, пустил по кругу бутылку.
Минуты счастья длятся недолго, и надо уметь ценить их. Мы так и сделали, и долго это не продлилось. Когда в животе у Квази заурчало, я поняла, что хочу есть: жевать было нечего.
Салли обратила к нам свой лик продувной мадонны. Я кое–что заметила в отсвете уличного фонаря. Сжав большими пальцами ее щеки, я почувствовала внутри какие–то твердые кусочки.
— Поделись, Салли!
Она изо всех сил затрясла головой. Я надавила посильнее, и среди развала старых кариесных зубов показались кусочки сахара, несмотря на все ее усилия плотнее сжать губы.
— Ну–ка, быстро проглоти все это и скажи, где остальное.
Внезапно вспыхнул свет. У Робера был электрический фонарик.
Я перетрясла ее нейлоновый рюкзак, потом рюкзак с распродажи, потом маленькую сумочку, закрепленную на поясе юбки. И вдруг ляжкой почувствовала какой–то твердый ком. На Салли все влажное. Я сунула руки в многочисленные прорехи, которые проветривали ее исподнее, и обнаружила золотое дно. Два гигантских кармана были забиты всем, что ей удавалось ухватить, проходя по террасам кафе: как обычно, сахар, огрызки сэндвичей, листья салата, кружочки помидоров, половинка яблока, маленькие шоколадки. И все почти свежее. Спасены.
Я поделила провизию, и каждый съел свою долю. Пачка газет оставалась нетронутой, потому что их постилают, только когда собираются спать, и я взяла фонарик Робера, несмотря на его протесты относительно
— Хочешь услышать продолжение? Тогда выкладывай фонарик.
Я искала сегодняшнюю газету, надеясь в рубрике происшествий прочесть что–нибудь о моем убийстве, когда вдруг с первой полосы «Франс Суар» прямо мне в лицо бросился Хуго Мейерганц, эксгумированный из моей истории и явившийся прямиком в нашу коллективную реальность. Хуго с его аристократическим лицом, постаревшим, но по–прежнему обаятельным. Заголовок гласил: «Французский продюсер с американской хваткой. Хуго Мейерганц: французское кино выходит на мировую арену».
Хуго осуществил свою мечту. Я попыталась за него порадоваться, но без особого успеха, и вдруг в моей голове что–то щелкнуло. Ну конечно же, Хуго. Как я сразу не сообразила.
Я подсунула газету под ягодицы, оставив ее на потом, и бдение началось с доброго глотка по кругу. У нас появились свои ритуалы.
8
Час пробил, и я послушно открыла рот. В полной тишине. Не зная, что говорить. Фотография Хуго вмиг истощила мое вдохновение. Робер подсказал:
— Поль пил из тебя все соки… — Я признала в нем идеального слушателя, внимательного и благожелательного. Я не могла обмануть его любезное ожидание.
— Так. Хорошо. Самое странное, что я готова была давать ему деньги. На деньги мне было плевать.
— Чего проще, коли они у тебя всегда были!
Разумеется, высказалась Квази, записная завистница.
— Верно, только не совсем. Впрочем, это отдельная тема. Обсудим позже, не возражаешь, Квази? Нет, меня раздражало, что он загнал меня в угол ровно в тот момент, когда я действительно собралась его бросить. Я так думаю, можно не чувствовать себя пленником, даже сидя в клетке, но только до того дня, когда захочешь из этой клетки выбраться. Многие всю жизнь проводят в клетке, того не зная.
— Додо! — Квази в отчаянии закатила глаза.
— Нет, это интересно, — отозвался Робер. — Я–то знаю, что другие сидят в клетке, потому что сам я снаружи.
Квази аж онемела. Салли тоже внесла свой вклад в игру умов:
— Ты больше не хотела с ним трахаться?
Она вообразила, что я ей обеспечу сеанс порно, с полудня до полуночи нон–стопом.
— Я буду рассказывать, или кто другой?
Все трое пристыжено уставились в одну весьма удаленную точку.
— Хуго, разумеется, не подозревал об этой ситуации с шантажом, из которой я не могла выбраться. Он знал только, что я вижусь с Полем, и иногда нежно спрашивал : «Ты по–прежнему обманываешь меня?»
Я забыла вам сказать. Он был верующим католиком. Поэтому развестись не мог. Он настойчиво советовал мне спросить совета у священника. Он не собирался обращать меня в свою веру, просто хотел открыть предо мной иные перспективы. Я упорно сопротивлялась. Мне от Господа досталось достаточно, чтобы я желала лишь убраться с его дороги. И… отвечая на вопрос Салли, скажу, что мне, наверно, хватило бы сил, чтобы никогда больше не видеть Поля, если бы не Хуго, которого я должна была защитить, но раз уж мы виделись, скажем так, по делу, и ни один из нас не мог противиться искушению…